Юрий Никулин. Когда мне в первый раз позвонили из группы Гайдая, я сразу вспомнил, что видел его фильм «Жених с того света». Уже не помню, кто там играл, но помню, что было смешно. Я заинтересовался и отправился на «Мосфильм» в группу «Пёс Барбос…». Робко постучал в дверь, вошёл и увидел худого человека в толстых очках. Он посмотрел на меня оценивающе.
— Никулин? Из цирка?
— Да.
— Ну-ка, повернитесь, — и я услышал, как Гайдай тихо сказал кому-то из ассистентов: — Балбеса больше искать не надо. Этот будет.
А Бывалый, Трус тоже — любовь с первого взгляда?
На Бывалого пробовались человек шесть-семь. Всех восхитил Л юбезнов, но он отказался: не мог столько бегать. Утвердили Моргунова. А Трусов было четверо. Самым «трусливым» оказался Вицин.
А кто был лидером тройки?
Заправилой был Бывалый — Моргунов. Он мог запросто дать по шее Трусу, а вот Балбеса ударить не мог. Наорать мог, а ударить — нет. Побаивался.
Значит, Балбес — неформальный лидер?
Это потом уже начали придумывать, додумывать: что вы этим хотели сказать?.. А Балбес он и есть балбес. Бывалый и Трус ели рябину и плевались, а Балбес жрал её с удовольствием и радовался.
А как распределялись человеческие симпатии Гайдая? Кто из героев, точнее — исполнителей, был ему ближе?
С Моргуновым отношения были так себе.
Говорят, что из-за Моргунова Гайдай перестал снимать «тройку». Это правда?
В общем, да.
А Вицин?
Он ему очень нравился как актёр, но близких человеческих отношений у них не было. У меня же с Гайдаем как-то сразу сложилось: быстро перешли на «ты», Лёня — Юра, он тоже был на фронте, ранен, мы почти одногодки — я немного старше. И на площадке у Гайдая я всегда себя чувствовал хорошо, можно даже сказать, уютно. Единственное, что он не переносил, это когда я свистел во время работы. Прямо трясся: «Ну что, опять Никулин свистит?»
А «смешно — несмешно» — эти оценки у вас и у Гайдая совпадали? Или случалось спорить?
«Пёс Барбос.» — сюжет в десятку: собака с динамитом гонится за браконьерами. Смешно. Хотя, честно говоря, я знал эту историю ещё до того, как прочёл сценарий, написанный по фельетону Степана Олейника. У меня была такая книжечка английского сатирика Джекобса, она называлась «Заряженный пёс», — о моряках, которые собрались глушить рыбу, а собака с динамитом за ними погналась. Говорю это не к тому, что сюжет позаимствован — вряд ли. Просто Олейник нащупал классический комедийный ходю
А «Кавказская пленница», к примеру, мне не нравилась. Ничего смешного в сценарии я не увидел и не верил, что из него получится хорошая комедия. Надуманная какая-то история. Меня даже вызывали в партбюро «Мосфильма», уговаривали сниматься, призывали к партийной дисциплине. Но я им сказал, что состою в другой парторганизации.
А Гайдай? Ему сюжет нравился?
Наверное, раз он хотел снимать. Он меня тоже просил, но не очень: «Если хочешь, Юра. Я тебя не уговариваю». Он вообще таким не был, чтобы с ножом к горлу, давай-давай. «Попробуем, что-нибудь придумаем», — вот как он говорил. И оказался прав, картина получилась.
А что это значит «придумаем»? Что придумывали и как?
Придумывали трюки. Гайдай был ужасно жаден до трюков и всех включал в их производство. У него даже текст становился трюковым. Все эти фразы, которые разошлись как афоризмы: «у вас ус отклеился», «шампанское по утрам…», «смотри, не перепутай, Кутузов», были сделаны и поданы как трюки, поэтому так и запомнились. Мы ещё снимали «Кавказскую пленницу», а у нас дома уже все говорили знаменитую теперь фразу Володи Этуша: «Шляпу сними».
Когда я сейчас смотрю гайдаевские фильмы, все время вижу перед собой Лёню, как он произносит все эти фразы, как объясняет, втолковывает, что нужно сказать именно так. Он всегда добивался точной, однозначной, быстрой реакции, без которой нет трюка. В «Операции „Ы…“, я помню, долго он со мной бился. Я должен был говорить: „Бутылку? Эту, да? Разбить, да? Вдребезги? Да я тебя!..“ Ничего не получалось, пока я не схватил Ленину интонацию, жест. Он ещё очень любил показывать, как надо сделать. Он придумывал и массу чисто кинематографических вещей: убыстрённая съёмка, обратная съёмка. В „Псе Барбосе…“ собака у него говорила в конце: „Вот так все!“ Голосом Моргунова, кстати. А конёк Ленин — всякие погони. Без погони у него не обходилась, кажется, ни одна картина.
Гайдай всегда давал задания: как построить сцену, как лучше снять. И все болели за картину. Иногда даже ночью я не спал, придумывал и звонил ему. Скажешь какую-нибудь чушь, а он отвечает: „Ты знаешь, это совсем неплохо, но это будем снимать в другой картине. В другой картине обязательно. Не обижайся“. Но когда ему нравилось, он могтут же на площадке поменять решение: „Всё, будем снимать актёрский вариант“. Я ему предложил как-то цирковой трюк, и он сразу ухватился. В „Псе Барбосе…“ есть крупные планы — мы их целый день снимали: первая реакция на собаку с динамитом. Моргунов глотает горящую сигарету и отплёвывается, Никулин, разевая рот, прислушивается и тихо уходит, а Вицин смотрит, и у него шляпа от ужаса начинает медленно подниматься. Это и был старый клоунский трюк: тросточкой, которую клоун держит за спиной, он незаметно приподнимает шляпу. Конечно, я мечтал, что сделаю этот трюк сам, но у меня по роли была тюбетейка. Пришлось уступить его Вицину.
Ещё Гайдаю очень понравилась заставка, которую я придумал для „Операции „Ы…“. Забор, идёт подвыпивший Балбес в своей тюбетейке, останавливается спиной к публике и пишет углём на заборе: „Ху…“ — тут крупный план милиционера. Он шарит по карманам, достаёт свисток, собирается засвистеть, но вдруг улыбается. Крупный план Балбеса, он глупо смеётся — на заборе написано: „Художественный фильм“. Гайдай хотел снимать, но ему не дали. В то время это была жуткая крамола. Сейчас бы сделали. Теперь такой мат-перемат…
Вот только смеху поубавилось.
Я часто думаю, почему гайдаевские комедии имели такой успех? Почему до сих пор их смотрят и смеются? И представляю, как снимали бы „Пса Барбоса…“ сегодня на телевидении. Триста полезных метров, десять минут, одна заставка — сняли бы от силы за четыре дня: я язык покажу, а я ему по жопе дам — вот и все трюки. В результате появляется очередной середнячок. Я просто костенею, когда вижу, например, телепрограмму „Маски-шоу“ — это ужасно. Ничего толком не придумано, все тяп-ляп. Вот так теперь делается смех.
А Гайдай свою одночастёвку делал месяц. Каждый день, кроме воскресений, бегали. По материалу он отснял две картины, 560 полезных метров, и это было возможно, потому что — комедия. На комедию расход плёнки был один к трём и даже к четырём. Снимали-переснимали, искали. Материал смотрели с замиранием сердца. „Ничего не знаю, — говорил Гайдай, — ничего не знаю, но механики смеются. Это неплохо. Если механики смеются, значит, что-то есть“.
Гайдай придирчиво выверял по смеху, по реакции каждую сцену, каждый монтажный стык. Сколько делалось разных вариантов: эпизод в „Псе Барбосе…“, где мы спускаемся с громадной горы и через секунду появляемся уже внизу, за километр, переходил в эпизод, где мы врезаемся в стадо. Нас снимали на быке, на свинье, я бегал от козла, стадо нас топтало — ужас, но все это Гайдай вырезал: стадо сбивало ритм, мешало. А эпизод с шалашом?.. Вицин вбегает в шалаш и выскакивает оттуда в трусах, за ним следом со штанами появляется на задних лапах медведь. Решили снять человека в шкуре медведя, потому что живого медведя надо специально дрессировать. Но это на экране смотрелось очень плохо, медведь был явно не настоящий, и тогда обошлись без пояснений: выскочил Вицин без штанов — и всё, мало ли куда они пропали… А какие-то вещи, которые казались смешными на словах, на экране не срабатывали. Придумали такую сцену: мы выбегаем из леса, у дороги сидит старушка с корзиной яиц, Моргунов перепрыгнул, Вицин перепрыгнул, Никулин — тоже перепрыгнул, побежал, а потом как будто вспомнил, что ему по характеру надо угодить в яйца, вернулся и плюхнулся в корзину. В корзине этот эпизод так и остался.
Триста метров не абстрактная величина. Это кратчайшее кинематографическое расстояние — одна часть. Это ритм, соответствующий сюжету: ведь не может шнур от динамита гореть слишком долго, он горит какие-то минуты, затягивать нельзя: летом бегут, зимой бегут — по ощущению все должно происходить мгновенно. И Гайдай сокращал. Я ему звоню: „Ну как?“ — „Юра, режу, плачу, но режу. Смешно, но, понимаешь, ритма нет“. В конце концов он добился своего, сделал ровно триста метров.
Хотя, конечно, иногда у него вдруг появлялось чувство, что он что-то не доснял, что фильму нужна ещё какая-то важная точка. Когда снимали последние кадры „Пса Барбоса…“, долго ждали солнца, потом солнце появилось, эпизод отсняли, и сразу же набежала туча и пошёл снег. Все в снегу. И вот едем мы обратно, а Лёня говорит: „Боже мой, какой ужас, у меня же был ещё один вариант финала“. „Какой?“ — спрашиваю. — „Балбес сидит связанный на тачке, а в зубах у него динамит“. — „Почему?“ — „С ума сошёл“. А на „Бриллиантовой руке“ у Лени вдруг появилась дикая идея закончить фильм хроникальными кадрами атомного взрыва. Может быть, это оттого, что юмор в какой-то момент достигает зловещей концентрации?.. Слава Богу, от атомного взрыва Гайдай потом отказался.
А в жизни Гайдай был весёлым человеком?
Нет, холериком, весёленьким таким он не был. В компании, кто его не знал, никогда бы не сказал, что он снимает комедии. Он не старался выделиться, не рассказывал анекдоты, не был заводилой, хотя схохмить, разыграть любил. Но больше любил, чтобы артисты, весёлые гости что-нибудь рассказывали, любил расспрашивать. Вообще я не сказал бы, что Лёня был очень компанейский. Так, со своими посидеть, выпить, закусить он любил. Около „Мосфильма“ была „стекляшка“ — вот туда с удовольствием ходили: он, оператор К.Бровин и я. „Ну что, по сто грамм коньяку и по бутерброду с икрой?“ — говорил Лёня, и мы шли в „стекляшку“. Обсуждали рабочие дела, рассказывали анекдоты… А потом Лёня заключал: „Ещё по пятьдесят — и всё“.
Гайдай был немногословным. Никогда ни на что не жаловался, а у него была язва, боли его схватывали прямо на площадке. На всякий случай он всегда носил в портфеле вместе со сценарием бутылку „Боржоми“ и соду. Если что — выпьет ложку и работает дальше.
Ну, а как все-таки проявлялось знаменитое гайдаевское чувство юмора?
Во всяком случае, это не были какие-то яркие внешние проявления. У Гайдая была удивительная интуиция на смешное, на юмор. Он как будто знал „птичье слово“.
Не уверен, что здесь есть какая-то связь, но меня как циркового человека поражало его обращение с животными. У нас дома была собака, которая всех покусала, и когда Гайдай пришёл к нам, я ему сказал: „Лёня, будь осторожен“. А Лёня говорит: „Он меня не тронет“, встал на четвереньки и зарычал. Я подумал: „Ну, все, сейчас вцепится, порвёт губу“. Но пёс наш поджал хвост и ушёл. А в другой раз после окончания съёмок „Бриллиантовой руки“ мы, человек десять, поехали в ресторан „Медвежий угол“. Там столики были в виде пней, а в клетке сидел живой медведь. Надо сказать, что медведь самый опасный зверь. И вот Лёня взял буханку хлеба и решил медведя поздравить с окончанием съёмок, открыл засов, вошёл в клетку и стал совать хлеб медведю: „На, бери!“ Я думал — всё. Это было страшно. Но обошлось, медведь дико ревел, но хлеб съел и Гайдая не тронул.
А вот судьба после „Бриллиантовой руки“, кажется, здорово его потрепала. О том, что „поздний“ Гайдай значительно уступал „раннему“, сейчас, в период канонизации его имени, принято стыдливо умалчивать. Но, может быть, тут нет ничего особенного: просто юмор — дело молодое, и с возрастом способность создавать смешное скудеет? В общем-то, все классические биографии смехотворцев об этом свидетельствуют?
Конечно. Клоун не должен быть старым. Старого клоуна хочется пожалеть, над ним неудобно смеяться.
А что касается Гайдая… Я недавно смотрел по телевизору фильм — включил на середине: Америка, какие-то разведчики, кто-то в кого-то стреляет — ужас. И чего, думаю, такую чушь по телевизору крутят. А когда в конце пошли титры, я глазам своим не поверил: режиссёр — Леонид Гайдай.
Могу это сейчас сказать, потому что и Лене всегда говорил честно, когда мне не нравилось. Давно, ещё во времена „Двенадцати стульев“, я один из первых его отговаривал: „Лёня, не надо ничего экранизировать“. А ведь именно с экранизаций и начался спад в его судьбе. Но Лене как будто что-то залезло в голову, и он не мог от этого избавиться. Хотя уж какая скверная была примета: тарелка, которую по традиции разбивают перед началом съёмок, на „Двенадцати стульях“ с первого раза не разбилась.
Но ведь была же у Гайдая прекрасная экранизация новелл О’Генри?
Да. „Деловые люди“ — хорошая картина. Но, может быть, все так получилось потому, что материал был гайдаевский, он его хорошо чувствовал и понимал. Ведь О’Генри всегда строит сюжет на парадоксе, на трюке. В „Деловых людях“ мне ещё очень нравилась музыка, которую написал Г.Фиртич.
Кстати, мой отец — он был очень строгим ценителем — сказал про нашу с Пляттом новеллу в этом фильме: „Вот здесь ты сыграл нормально, а в остальных ролях все-таки не дотягивал“.
А Гайдай — ваш крестный отец в кино — тоже считал эту работу лучшей?
Не знаю, мы никогда с ним об этом не говорили. Но то, что именно Гайдай предсказал мне будущий успех, это точно. Мы ещё не кончили снимать „Пса Барбоса…“, когда Лёня мне сказал: „Это только начало, Юра. А потом ты станешь знаменитым. У тебя это дело пойдёт. Кино — великая сила. Тебя все будут узнавать. Тебе будет легко и сложно, но народным артистом ты станешь обязательно“. Вот вам гайдаевская интуиция. А свой нынешний успех и то, что он станет фактически режиссёром номер 1, он представить, конечно, не мог. Очень бы удивился. На это даже гайдаевской интуиции не хватило.
Записал Л.К.
Никулин Ю.: Как делался смех // Искусство кино. – 1996. – № 9. – С. 29–33. – (Рубрика: Портреты)