Испытание истины

Мальчик взял в дом слепого волчонка. Хочет, чтобы из него вырос друг. Мальчик сирота. Живет в нищей юрте у старой бабки и дядьки Ахангула. Дядька озлоблен на несправедливость судьбы, на голодную жизнь, на то, что у бая пять тысяч овец в отаре, а у него — ни одной, у бая пять жен, а он и старуху-мать с племянником прокормить не может. Он желает мальчику добра и потому бьет его и учит бить других, учит жить по закону «око за око», платить ненавистью за ненависть — даже не платить, а наперед ненавидеть, ибо на любовь и на ненависть люди ответят одинаково — злом.

Есть у мальчика и другой наставник — одинокий охотник Хасен. Он тоже немало хлебнул на своем веку: был на каторге, шесть лет провел под землей, и голод, и побои — все это ему тоже слишком знакомо. Зла в жизни он видел не меньше, чем Ахангул, но злу не поклонился, не поверил его всесилию. Он верит в добро, в человечность, в то, что даже в волчонке, самой природой рожденном для ненависти, добро способно пробудить любовь, привязанность.

Такова исходная расстановка сил в картине Толомуша Океева «Лютый». Поставлен он на «Казахфильме» по прекрасной повести Мухтара Ауэзова «Серый лютый» («Коксерек»), написанной еще в двадцатые годы. Впрочем, фильм от повести очень и очень отличается. Не было там ни Хасена, ни Ахангула, ни бая Исмаилбека, ни его украденных овец. Были только мальчик и волк, человек и непокорная стихия природы, которым от века суждено схлестнуться в трагическом поединке.

В сценарии Андрея Михалкова-Кончаловского и Эдуарда Тропинина конфликт имеет прежде всего не природный, но социальный характер. Две полярные силы — не человек и волк, но человек и человек; враждуют два взаимно исключающих человеческих принципа, а волк — лишь пробный камень, на котором они проверяются.

По сути, и Хасен, и Ахангул — пусть сами они и не задумываются об этом — ставят на мальчике и волчонке своеобразный философский эксперимент, испытывают ими на прочность свою истину, свою веру: один — в добро, другой — в зло. <...>

К чести авторов — сценаристов, режиссера, актеров Суйменкула Чокморова, играющего Ахангула, и Карагамбая Сатаева [ред. — в титрах и фильмографиях — Каргынбай Сатаев], исполнителя роли Хасена, — в этом жестоком эксперименте они участвуют со зрителями и с героями на равных. Нигде нет игры в поддавки, нет попытки подогнать все концы к благодушному, заранее предвидимому финалу, нет указующего режиссерского перста — тот прав, тот виноват, тому верить, тому — нет. Каждому дана своя правда и свое право ее отстаивать.

Даже бай Исмаилбек не лишен своей правоты. Разыскивая украденную отару, он дважды повторяет перед всем аилом, что ищет не овец, а истину. <...> Найдя похитителя (им оказался Ахангул), бай ограничился тем, что в честном поединке переломал ему ноги и ребра, а овец назад не отобрал — не в них дело, важен принцип: собственность неприкосновенна, посягнувший на нее должен быть отмщен.

<...>

Думаю, что Ахангул для Чокморова был самой сложной его ролью, потребовавшей не просто слияния с образом, но перевоплощения. Здесь все для актера ново — и возрастной грим, и характер, и прежде незнакомые психологические краски — униженность, завистливость, озлобленность, жалкость. <...>

Но вот что интересно: хотя вроде бы все подтверждает его правоту, именно он терпит крах во всем. Волчонок стал волком. Самым страшным из волков — матерым, отчаянным, знающим все повадки человека и не боящимся в открытую нападать на него. И мальчик стал волчонком. После бегства Коксерека он тоже бежал из дома. Живет один в покинутой горной лачуге. Ненавидит людей. И все это обернулось против Ахангула. Коксерек первым напал именно на него, и мальчик первым из всех ненавидит его. Больной, увечный Ахангул остался один: он отвернулся от людей, и люди отвернулись от него.

Ну, а что до Хасена, то вроде бы его истина ни в чем не подтвердилась. Вроде бы именно она (Ахангул убежден в этом) привела к трагической развязке. Волк загрыз мальчика. [ред. — финал фильма оставлен открытым: сам Толомуш Океев говорил, что, в отличие от повести Ауэзова, где волк убивает мальчика, «у нас волк только прокусывает Курмашу горло, и тот вроде бы остается жить» («Искусство кино», 1975, № 8, C. 105). Это относится и к словам о «гибели мальчика» ниже] И загрыз тогда, когда Курмаш, которому Хасен вернул веру в людей и в добро, обрадовался встрече со своим былым приемышем, побежал навстречу. Мальчик держал в руках ошейник Коксерека; быть может, он думал, что Коксерек вспомнит прошлое — то, как Курмаш защищал его от собак, от Ахангула, как бросался спасать его в горную реку. Но волк уже был волком. <...> Он уже узнал вкус свободы: назад к ошейнику для него пути не было…

Так о чем же заставляет размышлять финал этого трагически окончившегося эксперимента? <...> Второе и главное: Хасен и Ахангул ведут свой спор на разных уровнях, у их взглядов на мир непересекающиеся горизонты.

Горизонт Ахангула исчерпывается его личным опытом, каковой он пытается распространить на весь мир. Если мир к нему лично был зол, значит, таков мир изначально и извечно. Горизонт Хасена мудрее и шире. «Аллах создал человека человеком», — убежден он. Без доброты не было бы человека. Это истина. Но применима ли она к каждому конкретному случаю?

Так кто же из двоих прав, если оба они оказались виновниками гибели мальчика? Ответ — так подсказывает фильм — надо искать не в абстрактных категориях добра и зла. Зло социально. Именно в этом суть.

Вот сцена охоты на волков. Летят по снежному полю джигиты, гонят задыхающуюся волчью стаю. Гремят выстрелы. Падают на снег, бьются в последних смертельных конвульсиях волки. <...>

Спасибо Толомушу Окееву и его оператору Кадыржану Кыдыралиеву за эту жестокую и прекрасную сцену. Без нее не было бы фильма, не было бы той глубины и безжалостности познания истины, которыми он так властно захватывает. <...>

Но существенная частность: охотники — не вообще люди, а байские люди. Это они, джигиты бая, вязали и били Ахангула. Это им он бросал в глаза: «волчья стая». Однако тот самый звериный эпитет, который он пытался приписать всем людям, в действительности относится к социально конкретной группе людей — к угнетателям, к холуям угнетателей.

«Эй, вы люди или звери?» — кричит в финале картины Ахангул царскому уряднику, а с ним и байским джигитам, уводящим в тюрьму Хасена (выяснилось, что с каторги он бежал). Они уводят его как раз тогда, когда один он — больше некому — еще мог бы спасти смертельно раненого Курмаша.

И, значит, в гибели мальчика повинен не столько волк, сколько люди — конкретно названные люди, прислужники бездушной власти.

<...> Это сила давящая и жестокая. Но она не властна истребить в человеке добро. Добро всечеловечно. К таким выводам подводит трагичный и честный фильм «Лютый».

Липков А. Испытание истины // Липков А. Все краски экрана: эссе. — Ташкент: Изд-во лит. и искусства им. Г. Гуляма, 1981. — 288 с. — С. 125–130.