Кто же это такой? Кто этот парень? И почему мы сразу же его полюбили — такого безалаберного и собранного, ветреного и верного, везде и всюду опаздывающего и в общем-то всегда поспевающего, подвижного как ртуть и валящегося с ног от усталости, веселого и невероятно грустного, всеми осуждаемого и всеми любимого? Почему и мы его полюбили? И до того полюбили, что, когда к концу картины его вытягивают из-под колес то ли троллейбуса, то ли трамвая и увозят в карете «скорой помощи» и ты не знаешь, жив он или мертв, и так и не узнаешь, ты волнуешься, как будто это случилось с самым близким твоим другом.
Краткий диалог с Отаром после картины:
— Жив?
Отар пожимает плечами.
— Ну, скажи же — жив? Не тяни!
— Может, и жив. Не знаю, — опять улыбается.
— Кто же тогда знает?
Опять пожимает плечами. Молчит.
— Ну, досними еще одну часть! Послебольничную. Прошу... Для меня.
Это, конечно, в шутку. Доснимать ничего не надо. И оживлять, как в свое время сделал Конан-Дойль с Шерлоком Холмсом, и выписывать из больницы тоже не надо. Иоселиани и Гела Канделаки сделали все, что они хотели, они подарили нам один, или полтора, или два дня своего героя, подарили его самого и большего мы не хотим. ‹…›
Дошел я в своей статье до этого места и вдруг — бац! — попадает мне в руки газета «Спутник кинофестиваля». И в ней беседа с Отаром Иоселиани.
И в беседе этой Отар рассказывает о том, что хотел сказать своим фильмом. И я в тупике. Я растерян...
Оказывается, мы с Отаром стоим на диаметрально противоположных позициях.
Вот что он пишет: «Существует довольно распространенный тип людей, внешне как будто невероятно деятельных и активных... Однако если суммировать все их действия и поступки, то выяснится весьма печальная вещь — вся неимоверная суета и сверхактивность этих людей имеет в конечном итоге нулевой результат, поскольку они, разменивая себя на огромное количество мелких дел и необязательных знакомств, не успевают практически реализовать все самое лучшее и глубокое в себе.
...Вот и герой нашего фильма, пытаясь помочь сразу очень многим людям, по логике естественных поступков действует как будто совершенно правильно. Беда же его и трагедия в том, что все его поступки и лихорадочные метания от одного знакомого к другому, накопившись, в сумме выливаются в полную бездеятельность. Он хочет помочь всем, хочет быть добрым и полезным для всех, а в результате не успевает осуществить в жизни самое главное... И поэтому мой фильм в конечном счете о человеке, развеявшем свой талант по ветру».
И дальше: «Поэтому мы лишь хотели заставить наших зрителей задуматься о смысле жизни, напомнить им о том, что высшее предназначение человека — это творческое действие. Человек должен оставить после себя какой-то реальный след, иначе его жизнь окажется пустой и бессмысленной».
Ох, Отар, Отар, прости меня, но не верю я здесь ни одному слову. Картина не об этом, поверь мне, а будь она об этом, то просто ты не был бы Иоселиани.
Начнем с того, что тип людей, о которых ты говоришь в своем интервью, делающих добро направо и налево, далеко не так распространен. А уж сознательно поставивших это целью своей жизни, — прости меня, я просто не встречал. И будь твой Гела таким... Но, к счастью, он не такой. Сеять разумное, доброе, вечное — не его лозунг. У него вообще нет лозунгов.
Сеется само собой, на ходу, на бегу, между делом, между «не делом» — сеется и все... И не думает он совсем о добре, а о разумном и вечном подавно. Просто такой он есть. И в этом если не всегда его, то наше счастье.
Сколько ему лет? Лет восемнадцать, двадцать. Господи, да неужели в этом возрасте он уже должен думать о том следе в жизни, который он оставит после себя? Какой ужас, если б твой Гела был таким. И неужели, показывая его, ты хочешь сказать нам: «Не будьте таким!!! Упаси бог!» Не верю, тысячу раз не верю!
Ты любишь своего Гелу. И именно потому, что он такой, что в жизни ему все интересно. Все! И киносъемка на улице, и что там видно в теодолит, и чем занимаются девушки в лаборатории, куда он случайно попал, и сами девушки, и всего этого так много — как его охватишь! А тут еще надо отнести обещанную книгу знакомому часовщику, и поймать директора театра, который хочет с ним побеседовать (ох, эта беседа!), и встретиться с девушкой, и скрыться под столом от абсолютно ненужного сейчас посетителя, и принять ушат обидных слов от другой девушки, и успеть в библиотеку, и пиджак еще нужно дошить (а тут эти пацаны со своей музыкальной шкатулкой) и в ресторан попасть, где ждут его друзья, чтоб не обиделись (и все же обижаются) и на окончание начатой работы (а это все же главное — дописать ноты) просто уже нет времени, но главное — не опоздать к окончанию спектакля... Ну как успеть? А ко всему еще товарищ заболел, надо к приятелю-врачу отвезти. Ох! И друг-врач будет тебе говорить, что ты не так живешь. И часовщик будет читать нотацию. И девушка отчитывать. И мать обижаться, что приехавших друзей своего друга забыл...
Нет, Гела ни одной минуты не думает о добре. Он, может быть, его делает, но думает об одном только — как бы успеть, как бы не опоздать.
В фильме, конечно, трудно было бы впихнуть все в какие-нибудь
Вот так-то, дорогой Отар. Ты сделал картину «Жил певчий дрозд» о трех часах жизни этого дрозда. (Кстати, прекрасное грузинское название, как его перевести на русский?) И я полюбил этого дрозда. Полюбил потому, что он дрозд, а не муравей, ненавистный мне с детства муравей. И передай это, пожалуйста, Геле Канделаки, который сделал своего тезку таким, каким он получился, а не таким, как ты задумал. А впрочем, Отар (по секрету) сознайся, что все, что ты наговорил корреспонденту, — ерунда. Сознайся...
Некрасов В. Иоселиани против Иоселиани // Экран 1971-72. М.: Искусство, 1972.