«Эта работа большой эстетической точности и строгости, политической неподкупности и обнаженной эмоциональной силы. Фильм является волнующей данью памяти жертвам репрессий, мужеству и смелости уцелевших. Он может быть причислен к тем великим фильмам, которые смело борются за то, чтобы улучшить мир и не дать ему забыть прошлое».
Так оценило новую ленту известного режиссера и оператора Марины Голдовской «Власть соловецкая» жюри одного из самых престижных фестивалей документального кино, проходившего в январе в США. Горячо была принята картина и на фестивале в Западном Берлине. Сейчас она выходит на наши экраны. О своей работе, о поисках и проблемах современной кинодокументалистики рассказывает нашему корреспонденту Марина Голдовская.
Встретиться с ней оказалось делом не простым. Монтаж очередного фильма, работа во ВНИИ киноискусства, где доктор искусствоведения М. Голдовская занимается вопросами видеокинодвижения, преподавание на факультете журналистики МГУ — напряженный день ее расписан по минутам.
И тем не менее я наконец в доме у Марины Евсеевны, в комнате, где на стене висит большая фотография ее отца, Е. Голдовского — видного ученого в области кинотехники, одного из ее основателей в стране. Почти тридцать лет он работал. Заместителем директора по науке в НИКФИ, заведовал кафедрой кинотелетехники во ВГИКе, написал около девяноста книг.
— Разумеется, профессию я выбрала под влиянием отца, но вопреки его воле,— опережает мой вопрос Марина Евсеевна.
— «Вопреки»?..
— Отец считал, что оператор — не женская профессия. Я же упорно настаивала на своем. Тогда он попросил своих бывших студентов отговорить меня. Но получилось наоборот. Особенно благодарно вспоминаю Маргариту Михайловну Пилихину, которая, вместо того чтобы отговаривать, сказала: «Не слушай никого. Хочешь идти — иди. Лучше этой профессии нет». И в 1958 году я поступила на операторский факультет ВГИКа.
— Честно говоря, мне тоже довольно трудно представить оператора-женщину с тяжелой кинокамерой в руках...
— Это только кажется, что моя профессия неженская. На самом деле она вполне универсальная. Ее выбор — скорее вопрос характера. Документальное кино целиком строится на человеческих отношениях. Главное — правильно найти героя и суметь с ним «законтачить», ведь от степени искренности человека перед камерой зависит глубина проникновения в материал. По опыту знаю: женщина с кинокамерой обычно вызывает сочувствие. Люди хотят ей помочь. Этим-то и пользуешься, — разумеется, для дела. За двадцать пять лет работы у меня никогда не было проблем из-за того, что я женщина. Чаще как раз именно это мне помогало.
— А к режиссуре когда вы пришли?
— После ВГИКа я работала оператором на Центральном телевидении. Вначале снимала короткие сюжеты и репортажи для всех редакций. Было множество командировок по Союзу, даже удалось вместе с журналисткой Эллой Власовой первыми из советских женщин слетать в Антарктиду. Эта работа мне очень многое дала: я узнавала жизнь не с чужих слов, не по газетам — видела все своими глазами. Считаю, что хроника — отличная школа для документалиста. В 1968 году, когда образовалось творческое объединение «Экран», перешла туда — оператором на студию документальных телефильмов. А через два года попробовала себя и в качестве режиссера.
— Для «Экрана» вы сняли много фильмов-портретов известных людей: хирурга Александра Вишневского, Юрия Завадского, Аркадия Райкина, Михаила Ульянова, председателя колхоза Владимира Бедули...
— Я всегда выбирала в герои яркую личность. Мне интересны люди, одержимые, подчинившие всю жизнь любимому делу. Метод, которым я работала, — репортажное наблюдение. Думаю, что сам этот прием и герои, которых я выбирала, позволили мне в так называемые «годы застоя» не делать лживых картин, хотя и высказать правду в полной мере я не могла.
— А в чем преимущество «репортажного наблюдения»?
— Герой как бы не знает, что его снимают «как бы» — потому, что, разумеется, он посвящен в суть нашей работы, дал свое согласие на съемку. Но так уж устроен человек, что он очень скоро забывает об операторе с камерой и живет своей привычной жизнью. Репортажное наблюдение позволяет заглянуть в тайники человеческой души, показать жизнь такой, какая она есть.
— Но ведь за героем «охотится» целая творческая группа — режиссер, оператор, осветители, ассистенты, помощники. Можно ли их не заметить?
— Но я-то ведь одна в двух лицах: и режиссер, и оператор. Со мной только ассистент и звукооператор, причем они стараются быть незаметными, не привлекать к себе внимания, даже иногда в момент съемки находятся в другом помещении. Много лет я работала с постоянной творческой группой — с оператором Валерием Казакевичем и ассистентом оператора Александром Мещеряковым. Нас связывает дружба и полное взаимопонимание, без которого невозможна работа методом репортажного наблюдения. Мне помогало еще и то, что я быстро схожусь с людьми, что с героями у меня обычно устанавливается контакт и взаимное доверие. Например, когда я снимала картину «Чтобы был театр», Олег Николаевич Ефремов разрешил нашей маленькой съемочной группе присутствовать на репетициях, на собраниях труппы, видеть и снимать все, что происходило в самый разгар конфликтной ситуации. Перед сдачей я предложила Олегу Николаевичу посмотреть фильм: вдруг что-то покоробит. Ефремов отказался: «Посмотрю в эфире. Я вам верю».
Обычно мы с нашими героями расстаемся друзьями. Даже когда у картин бывают печальные финалы. Так случилось с героем «Восьмого директора» Виктором Летвиненко, директором Тутаевского завода дизельных агрегатов, человеком честным, прямым, умным, ершистым. Мы делали картину в 1981 году. В ней была прямая критика в адрес министерства, обкома и райкома партии. Еще во время съемок я говорила Виктору: «Ты не боишься, что это печально для тебя закончится?» Он отвечал: «Как кончится — так и кончится. Я должен высказаться. Может быть, это хоть как-то пойдет на пользу делу». После показа картины по телевидению Виктору на заводе создали такие условия, что ему пришлось уйти, и у него пошла полоса неприятностей. Да и нас, съемочную группу, долго не оставляли в покое...
— А существует ли обратная связь между вами и вашими героями — оказывают ли они какое-то влияние на вас?
— Думаю, да. Я очень люблю своих героев. Настолько в них влюбляюсь, что вижу только хорошее, становлюсь пристрастной. Возможно, не замечаю каких-то недостатков. Но я уверена, что наша жизнь держится на таких людях: сильных, мужественных, одержимых. Вообще считаю, что кино должно давать нравственные ориентиры. И герои «Власти соловецкой» — это люди, прошедшие сквозь ужасы Соловков и Колымы и вопреки всему оставшиеся чистыми, духовно высокими.
— Почему вы решили снять этот фильм?
— В то время я на телевидении снимала другую ленту — о Михаиле Ульянове, о его работе над ролью Ленина в спектакле «Брестский мир». Наблюдая весь цикл создания спектакля, я хотела понять, что за личность Михаил Ульянов, большой актер и общественный деятель. И как раз в это время историк и киновед Виктор Листов нашел в Красногорском архиве документальный фильм 1928 года — «Соловки». Снят он был по заказу ОГПУ и рисовал идиллическую картину перевоспитания разного рода «бывших». Интересно было, взяв за основу эту хронику, снять другой, честный фильм.
Наверное, мало найдется людей в стране, чья семья так или иначе не была затронута репрессиями. Я не исключение.
Отца посадили в марте 1938 года. Он просидел пять месяцев и чудом остался жив. Снять фильм о безвинно пострадавших для меня означало вернуть долг отцу. И все же я колебалась: боялась, что не выдержу нагрузки — снимать параллельно два полнометражных фильма. И тут на меня наступился мой сын: «От такой работы ты не имеешь права отказываться!»
Мы слишком долго жили в обществе, которое пыталось изолировать себя от истории, ампутировать неприглядные факты, предать забвению все, что нарушает стройность официальной версии шествия от победы к победе. За это уже дорого заплачено, и платить по этим счетам еще придется долго. Документальное кино может стать замечательным помощником в возвращении нам истории. Еще живо столько очевидцев... Нужно успеть сегодня с максимальной полнотой зафиксировать их свидетельства: завтра может оказаться поздно.
— Своими фильмами вы стараетесь подвести зрителя к выводам, которые лично вам кажутся важными?
— Я никогда не делала фильмы с целью кого-то воспитать. Просто, снимая картину, стремлюсь выразить свой взгляд на то, что тебя сейчас волнует. Приступая к съемке, стараешься сформулировать для себя главную идею картины. Скажем, «архангельский мужик» Сивков был для меня воплощением сопротивления. Этот человек не побоялся пойти наперекор догмам, утверждая свое право быть хозяином своей земли.
Так случилось, что во время съемок фильма я целую неделю не читала газет — некогда было. Приезжаю в Москву, открываю «Литературку», а в ней — острейшая статья Гельмана о перестройке. Меня как током ударило: мужик с хутора Красная Горка, за тридевять земель от Москвы, сказал то же самое, что Гельман, о чем мы долгие годы тайком рассуждали на кухне. Так что фильм получился не только о семейном подряде, но и о том, что всем нам нужно преодолевать оковы инертности, лени, бездеятельности, догматизма, в которых мы погибаем.
И еще очень ценную для меня мысль помог выразить «Архангельский мужик». Сивков ни за что на свете не хотел уходить с земли своего отца, как бы тяжело ему на ней ни приходилось. «На этом болоте мне пуп резали», — говорит он. Эти слова для меня говорят о Родине больше, чем самые громкие клятвы в любви к ней.
Сейчас я монтирую картину еще об одном человеке удивительной жизнестойкости — Анастасии Ивановне Цветаевой. Ей 94 года. Фильм целиком построен на ее монологах — она просто рассказывает, и делает это замечательно — у нее свежая память, нестандартное мышление, отличный литературный язык. И еще читает стихи, которые 90 лет назад читала ей и Марине мать. Когда она начинает говорить, то становится просто прекрасной, глаза оживают, лицо одухотворяется. С первой же встречи меня потрясло это несоответствие: старость и удивительная свежесть восприятия жизни. А картина называется «Мне девяносто лет, еще легка походка...»
Анастасия Ивановна прожила очень трудную жизнь: в гражданскую потеряла мужа и сына, в тридцатые годы — почти всех других родных. Трагически погибла ее сестра Марина. Сама она более двадцати лет провела в тюрьмах и ссылках. И тем не менее у Анастасии Ивановны не осталось злобы на людей и на жизнь. Как человек верующий, она считает:
«Значит, мне нужно было отсидеть все эти годы. Конечно, воспоминания о том времени не приносят мне радости, но я не могу сказать, что прожила эти годы зря. Единственное, чего мне жаль, — это моих рукописей. То, что я написала до 43 лет, бесследно исчезло...»
— Мне кажется, работа режиссера-документалиста вдвойне сложна потому, что съемка здесь нередко — сплошная импровизация.
— Да, все время находятся новые повороты темы, новые штрихи, новые герои, которые могут полностью преобразить замысел. В игровом кино есть жесткий ориентир — литературный сценарий. В документальном такого ориентира нет, есть только замысел. К финалу работы он может неузнаваемо измениться. Этим-то документальное кино для меня интереснее игрового, но и, конечно, сложнее — ощущение неизвестности держит тебя все время в напряжении.
— Ну, а теперь последний и самый традиционный вопрос: ваши творческие планы?
— Вместе с белорусской писательницей Светланой Алексиевич собираюсь снимать картину о войне. Ее рабочее название — «Хочу быть живым», героями будут участники и свидетели, иногда последние, трагических событий нашей истории.
Плешакова А. Интервью с Мариной Голдовской [Текст] // Неделя. — 1989. — № 17 (1517).