Фильмы с маркой «Укркинохроника»… Ещё памятно то время, когда к работам этой студии наш журнал обращался, как правило, при необходимости «в лоб» откликнуться на самые красные из всех красных чисел, на помпезнейшие из всех помпезных партийных мероприятий, на самые заметные идеологические кампании.
И вдруг… Но нет, не вдруг. И новые, прежде запретные, темы, и новые по эстетическому уровню фильмы, и новые или по-новому зазвучавшие имена — все это было, было.
Причём не на памяти долгожителей или старожилов, но — на глазах ещё активно действующих поколений. Поколений, из которых вышли не только участники и свидетели «застоя», но и преемники «оттепели». Именно оттуда, из 60-х, пробивался в стенах студии ручеёк живой жизни. Стоит припомнить: «Плотогоны» Игоря Грабовского и Юрия Ткаченко, «Корабли не умирают» Михаила Юдина и Константина Славина, «Двое с мартена» Виктора Шкурина, «Люди над облаками» и «Иду к тебе, Испания» Арнальдо Фернандеса… А ещё — первоклассные спортивные ленты Яна Местечкина и того же Юрия Ткаченко… А ещё — блистательные операторские работы Эдуарда Тимлина… А ещё — особое кино Рафаила Нахмановича, чья драматичная судьба завязывалась именно тогда — в 60-е — в дружбе с писателем Виктором Некрасовым, о котором он, Рафа, не предавший своего Вику и сполна хлебнувший лиха за эту верность, такой негероический с виду и такой поразительно стойкий, создаёт теперь — на старте 90-х — своё личное кино…
Впрочем, и 70-е годы не были для «Укркинохроники» эпохой сплошных потерь… Даже в то время, когда студия стала придворным предприятием ЦК КП Украины, там снималось и другое кино. Честное авторское кино Владимира Шевченко, трагически скончавшегося в первый чернобыльский год. Серьёзные киноисследования кинодраматурга Максима Коростышевского по целому ряду острейших социально-экономических проблем, о которых заговорили только к концу 80-х и к которым он, ушедший к этому времени из жизни, изо всех сил пробивался сквозь тотальные запреты. Многострадальный «Тыл, ковавший победу» Юрия Каравкина, Константина Славина и Леонида Автономова. Приметные картины кинодраматурга Владлена Кузнецова и режиссёра-оператора Израиля Гольдштейна, среди которых «Суфлёр» и «Четыре выстрела в двух безоружных женщин»… Особое кино Роллана Сергиенко, оказавшегося в ту пору для «Укркинохроники» как бы не к месту и уж тем более не ко времени…
Итак, «Укркинохроника» начала 90-х — что это: новая студия или — студия возрождающаяся?
Очевидно, возрождающаяся. Может быть, не как целостность, но как неистребимое прибежище индивидуальностей, пусть немногих, но достаточно ярких и небоязливых. Мы остановились на именах пяти документалистов разных поколений и предложили пяти украинским критикам — тоже разных поколений — рассказать о них. <...>
<...> Так я сделал ещё одно важное открытие: его родная планета вся-то величиной с дом!
Антуан де Сент-Экзюпери
Киев — лето — июль. Найти в городе режиссёра «Укркинохроники» Александра Коваля невозможно: появляется — исчезает, словно истаивает. Оно и понятно — набирает режиссёрский курс на кинофакультете Театрального института и одновременно снимает полнометражный фильм. Ага, видели в Союзе кинематографистов. Приезжаю, но поздно: «Да, был, но уже, наверное, на своей фазенде».
Завязло в зубах: на фазенде…
Ломали мамину хату.
«Моя сестра стояла под грушей и горько плакала, плакали соседи, плакал и я. И только Катерина, дочка, не плакала — малая она ещё: „Ур-а-а! У нас будет новая хата!..“
Это из сценария того самого полнометражного фильма. Эпизод уже снят, а значит — хаты больше нет.
Родина Александра Коваля — село Жердова, от Киева полтора часа езды.
Сидим под старым каштаном. В пяти метрах от нас фундамент под новую хату — на том самом месте, где раньше стояла мамина, до неё — дедова хата, та сгорела в войну.
Из сценария. Фото. „А это дед Семён… с подстриженными пшеничными усами. Говорят, я на него похож, хоть, думаю, что похож я на маму. А мама на своего отца, то есть на моего деда. Расстреляли его, бедолагу, немцы в сорок третьем в Бабьем Яру. А утверждают, что там только евреев убивали…
Коваль действительно похож на маму. И на деда. Только пшеничные усы не подстрижены. Худой, да настолько, что кажется высоким при не таком уж и выдающемся росте. Ещё похож на чумака — не только с виду — беспокойная душа: если не в Крым за солью, то ещё дальше — „в мир по соль“.
Да, мы сидим под каштаном… Жалуется: фильм „не идёт“. Вот и сегодня: собирались снимать бабку-соседку, а её, оказывается, дочь увезла к себе — километров за сто от Жердовой. Бабка совсем старая, лет под девяносто.
— А какие люди ушли навсегда! Я ведь хотел снимать эту ленту в семьдесят первом. Не дали: „Куркульский дух какой-то сидит в вас, Александр Иванович“, — было сказано мне.
Из сценария. …Жаль только, что не снял ни деда Савку, не снял ни метра, ни полметра моей мамы. Всего-то — единственное фото под жасмином: внимательно смотрит на меня, руки тяжёлые, натруженные сложила на костур, но палки не видно, а вокруг мамы море цветов, цветы белые-белые… Как раз цвёл жасмин.
Коваль рассказывает, что долго не проявлял плёнку — заботы, суета. Но вдруг захотел посмотреть на старенькую, напечатал это фото. Потом оказалось — мамы не стало ещё вчера.
Он вспоминает, как без неё хата медленно умирала, уходила в землю. С каждым приездом все невыносимее становилось на неё смотреть.
— Сколько помню, снимал я кривых, горбатых, покрученных — людей, искалеченных работой. И никогда не получался у меня холодный бетон, отвесные стены городских домов. Наша „Укркинохроника“ была придворной студией, и приучили людей фиксировать мертвечину… Вот и кинооператором поначалу пришлось стать не от хорошей жизни. Думал, что слишком косноязычен — не могу толком объяснить: что мне, режиссёру, надо. Но потом понял — так уж приучили. Эту фразу я услышал когда-то на съёмках „Переклички“, был у меня такой фильм о ветеранах революции — участниках Октябрьской демонстрации в Киеве. Бывший директор Института истории Украины Белоусов, рассказывая о прежней работе, вдруг бросил: „А разговаривали мы по-русски…“ Замолк. Потом смешно так оглянулся, нет ли кого, и говорит: „Ну, так уж нас приучили“. Это в фильм, конечно, не вошло.
Коваль чем-то напоминает чумака. Чумачество — древняя украинская традиция, она в крови. Её не отфильтруешь, не отделишь так просто, впрочем — как и все остальное. Потому-то нашим предкам, чтоб лишнее не маяться, частенько предпочитали выпустить всю кровь. А у Коваля-оператора чумачество чувствуется особенно. Неспешность, вдумчивость — в пластике движения камеры. В этом смысле важен его тандем с режиссёром Ролланом Сергиенко. Кстати, именно Сергиенко Коваль считает своим первоучителем в режиссуре. Это видно в их чернобыльском „Пороге“ (1988 год, а вышла лента на экраны только в 90-м), не говоря уже о раннем „полочном“ фильме 1972 года — „Григорий Сковорода. Открой себя“.
Сковорода — это национальный космос. Путешествие во имя постижения высшего смысла бытия. Хлебороб отрывается вдруг от земли, чтобы понять заоблачный мир души и вернуться на землю мудрее и выше. Он — уже народ! Но хорошо, если его не отрывают от земли насильно или не вгоняют в землю, как было на Украине: за два года — семь миллионов! Голодомор 1932-33-х годов. Словно к незаживающей ране, притрагивается к этому фильм „Ой, горе, это ж гости ко мне…“ (Александр Коваль — опять оператор, режиссёр — Павел Фаренюк). Ленту демонстрировали на кинофестивале „Украинская гласность“ в Канаде. Зал плакал. У нас не плачут.
Но вернёмся к „Григорию Сковороде“.
— Пролежала картина семнадцать лет на полке. Посмотришь и подумаешь теперь: а что там такого особенно крамольного? Нет, мне понятно „что там такого“! Это сегодня так смело заговорили об Украине…
Из сценария. Один только Гоголь нашёл в себе мужество честно посмеяться: „Встаньте с колен, запорожцы.- Не встанем, мамо. Умрём, а не встанем!“
— Я маюсь тут, около хаты, которой уже нет… А ведь пора начинать работу над „Историей Украины“. Мы двадцать серий „пробили“ ещё даже до того, как „Рух“ встал на ноги. В Киеве над горсоветом поднят жёлто-синий украинский флаг — своеобразный запев, камертон для задуманного сериала.
…В кино Коваль попал… по дороге. Дома строили сарай, накрывали толем. Специальных гвоздей на месте не достанешь — пришлось ехать в Киев на базар. Случайно прочитал объявление: „Укркинохронике“ требуются осветители». Остался. А через три с половиной года поехал поступать во ВГИК на режиссёрский, к Роману Кармену.
…Хата. До 1917 года в Жердовой было всего лишь восемнадцать хат, то есть ровно восемнадцать дворов. И все земли нынешнего совхоза обрабатывали восемнадцать семей. Обо всем этом — в сценарии. Его можно печатать как литературу. Тут слышится эхо Довженковой «Зачарованной Десны»:
«Тишина. И вдруг, как звон: „А чтоб они тебе повыздыхали все к такой матери!“ Все ясно, куры. Куры — это большие твари, из-за них начинаются в селе все ссоры, из-за курей недолго и до драки, а может, и войны из-за них развязываются…»
Или вдруг в каких-то строчках появляются гоголевские мотивы… Вот прискакали в Жердову «красные казаки» — и ., что хорошего сделали? — подорвали на винокурне громадную цистерну со спиртом. А спирт в пруд.
«Вода стала насчитывать ровно 40 градусов, или процентов, алкоголя. И потянулась нерабочая голытьба со всех окраин на даровую горилку — можно их понять, — пруд горилки… Через месяц на скотомогильнике, за селом, возле леса было свежих больше ста могил — сгорели возле пруда. А как пруд выпили, протрезвели, присмотрелись — ба! Да тут же хар-рошие места! И дом вон панский — двухэтажный распрекрасный, и все в доме есть — почему бы там не поселиться?.. Тут указ пришёл, чтобы организовать коммуну. И пошло-поехало…»
Теперь в Жердовой много хат. И электричка на Киев грохочет. Но народ наезжий, чужой — дачники.
Коваль все вспоминает старых сельчан. Мучает его совесть: не снял на плёнку — легли на кладбище. Кладбище совсем рядом — в конце огорода. Недалеко от хаты и пруд панский, через улицу, наискосок.
Но ведь он может вспомнить и тех людей, которые на плёнке остались благодаря ему. Это и Маланка («Маланьина свадьба»), и казацкой породы повар Галактионович из недавней одноимённой двухчастевки. А «Дед Иван из села Ричка»?
— Мало того, что дед Иван успел нам талантливо набрехать перед камерой, — говорит Коваль, — он ещё взял да и умер в конце ленты. Фильм имел успех, особенно в Западной Украине. Но что интересно, почти все копии пали жертвой так называемого «народного монтажа»: финал со смертью деда киномеханики запросто отрезали и выбрасывали. Людям не хотелось, чтобы дед Иван умирал… А министр культуры упрекал меня: «Чем я буду отчитываться к годовщине воссоединения Западной и Советской Украины — твоим придурковатым дедом Иваном?..»
Коваль сидит возле залитого фундамента новой хаты. Кажется, он уже знает, как нужно делать этот фильм.
— Не надо никуда спешить. Просто жить в Жердовой и ждать, когда «зазвучит кино». Тогда и снимать. Впрочем, сразу после ВГИКа я уже делал подобное предложение студийному руководству. Как раз к пятидесятилетию Октября по ТВ прошла документальная «Летопись полувека». Осенило: надо ехать в Жердову и всю жизнь снимать односельчан. Ведь что ни человек — то фильм. Вот это будет летопись полувека! Но на меня посмотрели, как на сумасшедшего… А теперь новая напасть — хозрасчёт. Хроника и хозрасчёт? Да разве можно на хозрасчёте поддерживать культуру нации?! Из сценария. «В мае родился, — качала мама головой. — Маяться теперь тебе, сынок, всю жизнь». И маюсь. И все мне не так, все не получается. Куда-то постоянно бегу, от чего-то убегаю, за чем-то гонюсь, а прибегаю — зачем бежал? И в Киеве мне не живётся, и в селе уже вряд ли останусь. Так и бегаю — ни в селе, ни в городе. Одна нога тут, другая там. А сам посередине. Потому и неуверенность. Неуверенность во всем. Даже вот сейчас пишу и думаю: а зачем я это?.. Кому захочется такое читать? — Тьфу, — плюнет кто-нибудь из коллег по профессии.- Да разве так сценарии пишутся? Где завязка? Где развязка? А фабула где?! А кому твоё кино вообще надо? А мне чего-то хочется, чего — не знаю. Хочу и пасеку держать, и в кино работать. Хоть иногда так, бывает, надоедают эти 24 кадра в секунду…
Режиссёр «Укркинохроники» Александр Коваль сидит неподалёку от того места, где к концу съёмок фильма должна вырасти новая хата. Раньше там стояла хата его мамы, до маминой — хата деда Семена, ещё раньше — хата…
Владимир Войтенко: «Хата» // Начать сначала // Кинематограф 90-х. Разборы и размышления // Искусство кино, № 5, 31 мая 1991