Если будешь запуганным, то тебя съедят...

— Толомуш ага, Вы в течение нескольких лет обитаете за границей, но народ о Вас помнит. Как бы ни было, Вы кипели в горне кыргызской жизни, являетесь художником, нарисовавшим истинный характер, душу нации, сыном, имеющим веское слово. Говорят, что если смотреть со стороны, то точнее видится вообще свобода, выпавшая на голову нашего народа, рыночная судьба: подарить ли нам счастье или, распродав богом данное, все наследие в конце концов останется охотящимся на кийиков в скалистых горах?

— Голова кругом идет от нынешнего состояния мира. Повсюду скандалы, катастрофы. Ожидая наступающего потопа, сидишь пораженный. Не знаешь, чему верить, а чему нет. Только взываешь к богу, нет другого выхода из положения. Вообще интересна судьба кыргыза: 70 лет поили марксизмом, но не вышел чистый коммунист, не очень-то придерживались Корана, особо выглядит и рынок... Одним словом, как сирота, не знает, к кому прильнуть, находится в растерянности поиска опоры. Самое худшее: не может всерьез устремиться к одной цели. Будущее вырисовывается смутно. В годы войны был подростком, и вши напали, и голод уморил. Но у народа была решимость, поэтому не вымерли. Потому что верили Победе, Сталину, коммунизму. Сейчас не определены в груди надежда, в голове — цель. Поэтому хотя ты сыт, одет и обут, но сердце не на месте и неспокойно.

Был такой мудрец Лев Гумилев, когда читаю его, мною овладевает беспокойство. У нации тоже, как у личности, бывает, оказывается, жизненное прошлое: детство, молодость, затем пора старости. В истории есть: у кыргызов были древняя империя, цветущая культура, очаг цивилизации. Мне в голову приходят мысли, что молодость кыргызов, может, прошла и народ устал от старой истории. Когда во главе народа был Манас, рядом были Алмамбет, Чубак — боролись с врагами, затем в 1916-м году гибли кыргызы, в 1937-м году умерли многие интеллигенты, во время Великой войны поредел народ, одним словом, лишились тех, у кого рука была сильная, сердце было пламенное, и думается, наверное, остались средненькие, так себе, ни рыба, ни мясо.

Пусть история останется историей. От слез мало результатов. Хоть это человек, или семья, или нация, если не будет упрекать себя, глубоко не подумает головой, не будет бороться за свою честь, то не будет идти рост. Нет пользы и от обиды. По-моему, малосведущий, слабый и с большими недостатками человек бывает очень обидчивым. Нация тоже так. Большинство наших людей капризны и обидчивы, ищут недостатки не у себя, а у других, имеют придирчивый характер. Оставим в стороне великие народы, возьмем живущих с нами порог к порогу корейцев и дунган. Видим ли мы, когда они обижаются без основания или свою вину сваливают на других? Нет. Хоть зубами грызут землю, но приведут в порядок свое хозяйство.

В таких случаях невольно приходит в голову диалектическое положение: «Бытие определяет сознание». Всю свою жизнь прославляю Ала-Тоо и дальше буду так же. Горы — это и колыбель, и крепость кыргыза. Однако, оказывается, и тюрьма. С животными мы сами тоже превратились в животных, оказались в заключении высокогорных пастбищ. От мирового прогресса — от главных дорог, железных дорог, морских путей, да что там говорить, от общения-связи остались в стороне. Что теперь стыдиться-то, стали ведь всем известны факты расстрела в 1916-е годы русскими офицерами немногих кыргызов как кийиков [ред. — неточность: жертвы подавления восстания 1916 г. и последовавшего бегства в Китай («Уркун») исчисляются десятками и сотнями тысяч (по данным «Радио Свободная Европа» — не менее 150 тыс. убитых царскими войсками), а не «немногими»], подобно тому как расстреливали забавы ради индейцев в Америке. Это не потому, что кыргызы плохие, а от очень низкого уровня производства, оттого, что они далеко остались от обработки земли, промышленной и технической деятельности. На нашей земле нет гор, где бы я ни проходил, нет вершин, куда бы я ни поднимался. В объятиях гор ты как свободная птица, хочется петь, настроение тянется к сказке, фантазии. Почему бы тогда не создаться эпосам, поэмам, наполненным небылицами, чем правдами?

<...>

Таким образом, мы десятки-сотни лет были и изнуренными, и приниженными, и запуганными. Наверное, от этого в наших сердцах, как камень, сидят обида, стеснительность, неловкость. Конечно, в век космоса и компьютера лучше было бы, если бы не было этих напастей. Человек, чувствующий себя униженным, дефектным, не откроется, он не может ни петь, ни смеяться. Не может сделать стоящее дело. Не зря у кыргызов появилась поговорка: «Кто год скот пас, у него три года не проси совета».

<...>

— Русло беседы хочу повернуть на непостоянства в сегодняшней политике, общественном сознании. Все население, власть потеряли совесть, врать в глаза, двойная мораль стали обыденным явлением. Слово потеряло свое величие. Большинство не знает, за что держаться, опешило. Такие программы власти, как «Семь заветов Манаса», «Действие», не срослись в сердцах большинства. Вера в законы, государственные органы угасла...

— Мы знаем, что двойная мораль, лживая пропаганда, лживый отчет в конце концов загубили СССР. От пустых разговоров сытым не станешь, ложным словом сегодня успокаиваем, завтра успокаиваем, не можем же всю жизнь себя обманывать. Правда, «Манас» — это наш Коран, историческое сокровище. Но там искать государственную идеологию — бессмысленное дело. Какая бы программа ни была, будет лучше, если она выражает голос эпохи, нужды населения, желание сердца. Правда, Слово потеряло свое величие. Слово отца не действует на детей, слово власти — на граждан. Не знаю, как у других, но вообще сильнее, чем Слово, у кыргызов ничего не было. Я боюсь, что со временем мы лишимся этого своего качества.

О расслоении общества. Хотя я сам нахожусь в Турции, периодику из Кыргызстана получаю регулярно. Она вся разделилась на государственную и на оппозиционную. Одна сторона пишет о белом, а другая сторона видит только черное. В обществе должны быть различные мнения. Но все имеет свои границы, жизнь не состоит же только из белого или сплошного черного. В основном имеются семь цветов, но диапазон жизни шире. Если говорить правду, газеты, телерадио — это глаза, уши, если надо, то и разум народа. Поэтому было бы хорошо, если бы поменьше было обманывающих, вводящих в заблуждение и лично заинтересованных материалов.

<...>

— Что бы мы ни говорили, рынок воссел. У него беспощадные порядки и положения, и мы, обтесанные и отстиранные, полегли перед ним. Не замесит ли рынок в тесто капитализма вместе с нашими пороками наши национальные качества, культуру?

— В религии ли, в политике ли, или в другом, если не будет культуры, то это приведет к односторонности, невежеству. Например, если в религии не будет культуры, то появятся талибы или исламский фундаментализм, ваххабиты. Почему христиане выросли быстро? Христианство еще в средние века пережило инквизицию. У них в религиозных установках имеются живопись, музыка и другие признаки культуры. Возьмите прославленных Рафаэля, Леонардо да Винчи, Баха — и у них в произведениях содержатся религиозные сюжеты. Религия и культура друг друга поддерживали, развивались душа в душу. Из-за отсутствия культуры, бывало, рухнуло довольно много империй.

Без культуры и пределы рынка ограничены. Давайте не будем парить на небесах, сядем за расстеленным достарханом. Одно из положений рынка — что? Хозяйственность. Капиталисты перешли к экономии не из-за бедности. Это уважение к плодам труда. Их культура. Гляди на дастархан кыргыза: заставляют кушать до отвала, пьют лежа и стоя. Потом дней пятнадцать живут впроголодь. Подготовленную гостям пищу даже для своей семьи жалеют. И это пустячное честолюбие наше, как ты говорил, в конце концов рынок выметает, наверное. Стараясь устроить той (свадьбу) или аш (поминки), опустошаешь карман, лезешь по горло в долг. Разве есть выше этого безрассудство? Ты хвастайся не карманом, а головой, покажи себя перед детьми и богом совестливостью. Если каждая семья заботлива, крепка, здорова, довольна, то и государство, и нация будут таковыми же. Нация, близкая к выпивкам, ничего путного и в рыночном деле не сделает. Хоть бы постеснялись корейцев и дунган, расположенных через огород.

Я считаю, что японская нация, давшая расцвет рынку и сохранившая древние традиции, служит всем нам примером. Обычаи при приеме еды, при предложении чая, вход молодух и девушек в комнату передом, а выход — задом, вежливость, выраженная поклонами друг к другу, кому-то может показаться пережитками эпохи самураев. Но кто присматривается внимательно, тот не может не чувствовать ее культурную сущность. Или посмотрите на воспитание детей. Пока он не наберется ума, его не запугивают, по рукам или по попке не бьют. Это не потому, что японцы плохие, это их педагогика и философия. Чувство самоподавленности, по-видимому, остается от нашего нетерпимого отношения к еще не образумившемуся, неокрепшему ребенку.

Я прошу Аллаха: пусть не исчезнут и сохранятся с рынком такие качества кыргызов, как уважение к старшим, небросание стариков и малышей без присмотра, неоставление человека одного самим собой, когда у него горе, умеренное гостеприимство. Но надо признаться, что у нас плохого больше, чем хорошего.

— Свою тоску о судьбе нации, я думаю, Вы разогнали, мы довольны и благодарны Вам, Толомуш ага. Выражение благодарности имеет еще причину: наступило такое время, когда все население республики, потеряв надежду услышать от власти и от других государственных институтов правдивых признательных высказываний, ждет умных слов от повидавших весь свет и умудренных опытом людей, таких как Чынгыз и Вы. Этот вопрос, может быть, мы еще в будущем углубим. Теперь есть такой вопрос: Толомуш Океев как проводит дни за границей, что нового в его творчестве?

— В Турции работаю уже шесть лет. Раньше был послом, теперь являюсь представителем Кыргызстана в Культурном содружестве тюркоязычных государств, называемом ТУРКСОЙ. Жизнь неплоха. Океев и в Турции не просто так ходил, кыргызам приносил только пользу, вреда не наносил. Содействовал открытию фирм «Кока-Кола», «Бета-Чай», высших учебных заведений и лицеев, где учатся тысячи наших детей. Это я рассказываю не для того, чтобы хвастаться и заслужить уважение. Я поехал туда, не ища прибежища, старался хоть какую-то пользу принести своему народу. Вот поэтому и рассказываю. Патриоту хоть где найдется работа. Планов снять фильмы полно, нужны средства. Поэтому я сейчас сижу за письменным творчеством. Архив богатый. Писать, рассказать есть о чем.

— Вы были депутатом Союза, республики. Может, всунетесь в политику и через власть нуждам народа послужите?

— Я весь творческий человек, человек искусства. На этом свете имею богом дарованное место, хочу отблагодарить творчеством. Если народ на самом деле позовет на работу, то придется всерьез взяться.

— По одному из эпизодов фильма «Улан» есть слухи. Говорят, что на кадр, где герой покойного Суйменкула Чокморова провалился в могилу, 1-й секретарь ЦК КП Кыргызстана Т. Усубалиев очень обиделся.

— Суть вопроса я понял. Снимал около десятка фильмов. Единственное — путь фильма «Красное яблоко» был беспрепятственным, остальные все проходили через цензуру. «Пастбище Бакая» [ред. — речь о фильме «Небо нашего детства» (1966), снятом по роману К. Омуркулова «Пастбище Бакая»] обвинили в возвеличивании пережитков старого. В «Уркуе» [ред. — по-видимому, «Поклонись огню» (1971) — фильм об Уркуе Салиевой; в киргизской фильмографии он значится как «Уркуя»] убийство Уркуи считали не соответствующим требованиям соцреализма и обвинили меня в том, что не показал новые дома колхоза «Уркуя». Правда, состояние заключенного в могилу пьяницы в фильме «Улан» немного смутило Турдакуна-аксакала. Тогда я был молод, горяч. Когда он засомневался: «Где это видано?» — я встал и пронзительным голосом сказал: «Турдакун Усубалиевич, вы сами не пьете и не знаете, бывает и похуже, чем это». Помню, тогда 1-й секретарь засмеялся и растрогался.

А. Карыпкулов в бытность секретарем ЦК много находил в моих фильмах неладностей, тем не менее фильм «Кожожаш» [ред. — по-видимому, «Потомок Белого Барса» (1984), героя которого зовут Кожожаш; «Серебряный медведь» — приз 35-го Берлинале (1985) за выдающееся индивидуальное достижение] был отобран на Берлинский фестиваль в 1985 году, где получил приз «Серебряный медведь». Но я не мстительный, с обоими отношения ровные. Я понимаю, тогдашняя политика своей тенью запугивала всех. Мои запрещенные здесь фильмы почему-то в Союзе или на международных фестивалях удостаивались призов.

Может, заразился от родителей, в общем, я избегал говорить неправду. Этот характер чувствовался в моих фильмах. Я к тому же пытался снимать ранимые и чувствительные места жизни. Слова, дела от чистого сердца, наверное, будут результативными и долго проживут. Моим фильмам давало счастье их правдивость и художественные качества, отдаленность от идеологических недугов, близость к вечным темам, таким как природа и любовь. Поэтому я своей творческой жизнью отчасти доволен.

Джумагулов С. Если будешь запуганным, то тебя съедят, молва пойдет, что ты «бедный родственник» : интервью с Т. Океевым // Асаба. — 1999. — 4 июня.