Джазовый человек Иван Максимов. Интервью

Ванины работы с другими спутать просто невозможно: его образы метафизичны, бестелесны, немного ироничны и, казалось бы, нереальны. Вот только живут они по тем же физическим законам, что и мы, грешные, и любить умеют, как, пожалуй, только лучшие из нас. Призер многих известных фестивалей, обладатель «Ники» и «Золотого медведя» за фильм «Болеро» (1992). Про него говорят, что это художник со своим оригинальным, неповторимым почерком и стопроцентной узнаваемостью. А что может быть важнее для мультипликатора!

— Ты следуешь каким-то традициям в своей работе?

— Нет, только собственному пониманию гармонии, которое сложилось в результате некоторого образования, которое я получил, и советов старших товарищей. Сами фигурки синтезировались из творений разных авторов: что-то пошло от Босха, которого я любил в детстве, от Дали, от Эшера. И еще, пожалуй, был ряд авторов, случайно поразивших воображение, — их фамилии теперь уж и не помню. Я был обычным молодым художником, который любил всякие модные вещи, выстаивал очереди на Малой Грузинской, бегал по всяким редакциям и рисовал иллюстрации в журналы, в основном научно-популярные.

— Кстати, о науке. Твой последний проект называется «Туннеляж»...

— Туннельный эффект то есть. Это термин квантовой механики, означающий некий непрямой переход через барьер. Поскольку эта механика не обычная, а квантовая, через забор перелезать не обязательно — можно просто попасть в такое состояние, что вдруг пройдешь этот забор насквозь. Туннеляж у меня сочетается с притчей о второй лягушке имени Анатолия Прохорова — это главный редактор студии «Пилот», основатель продюсерской фирмы «Second frog». На их деньги были сделаны фильмы сейчас наиболее талантливых молодых режиссеров. Например, Алеша Харитиди (Екатеринбург) за «Гагарина» «ветку пальмовую» получил... Так вот, о притче. Замкнутое помещение, сидят двое. Один в кресле-качалке с подушкой, а другой — беспокойный такой, со стульчиком. Бегает, пытается открывать всякие дверцы и вылезти наружу. Каждый раз, когда этот чудик скрывается за какой-то очередной дверцей, шумит некий механизм, и он вываливается обратно через большую трубу в потолке. Первый при этом сначала волнуется, а потом успокаивается, когда видит, что опять ничего не вышло. В результате беспокойному все же удалось куда-то пропасть. Тот, что с подушечкой, запереживал и в конце концов влез в ту же дверцу, но — вывалился через трубу. К сожалению, здесь есть идея, что мне всегда не нравится. Но когда проект кому-то подаешь, им все сразу нужно показать, они же не знают, что у меня в голове. Невозможно изобразить джазовую раскадровку, чтобы понятно было, в чем кайф. Мне же хочется снимать такое кино, как «5/4». (Это моя дипломная работа.)

— В дипломе КРОК-пресси'91 так и было сказано: «За плодотворное переливание из пустого в порожнее в умеренно-синкопированном ритме»...

— Да, единственная завязка между началом, концом и серединой — некая формальная композиция, которую всегда можно потом придумать: сначала наснимать всякой лабуды, а потом объединить.

— Физика связана с твоими работами неспроста...

— Когда-то я заканчивал Физтех, потом работал в Институте космических исследований. Случайно узнал о Высших режиссерских курсах, пошел и поступил.

— Физика и анимация — области друг от друга далекие. Не мешает одно образование другому?

— Образование мешать не может. Это иллюзия, что ежели человека учить в художественной школе, то он будет рисовать, как все, а если самоучка — то самобытен и оригинален. Дело в том, что человек, получивший образование, может спокойно это все не использовать, но он знает, что это есть, и может придумать на тех же основаниях что-то новое. Так что образования может только не хватать. Я историю искусств не изучал и очень много из-за этого пропустил в своем подсознании.

— Кстати, о подсознании. Какие-то личные переживания стоят за твоими образами?

— Когда придумывается сюжет, то в этом процессе участвуют ассоциации и всякие воспоминания. Но они для меня не имеют большого значения, потому что я стараюсь не зацикливаться на сюжетности. Главное — форма и чувства.

— А в каких отношениях ты с доктором Фрейдом?

— В фильме «N+2», в первой его части под названием «В ожидании шарика», появляется голова Фрейда в виде этого самого шарика. Только здесь да, пожалуй, еще в «Либидо Бенджамина» и «Нитях» я сознательно выхожу на фрейдистские мотивы. Все остальное — материал для психоанализа. Мне, например, очень хочется, чтобы мои персонажи выглядели как дети. Не потому, что я большой друг детей, просто в моем характере есть черта инфантилизма.

— Главного героя «Болеро» зовут «Дурилка картонная». Флегматичное чудо с длиннющим хвостом и маленьким рюкзачком за спиной. А еще есть Козявочка, Большой...

— Только это ни в коем случае не имена собственные! Просто, когда работаешь с другими людьми, героев приходится как-то обозначать. Но они все для меня незнакомцы. Поэтому я не могу называть их по имени. «Дурилка» — это кликуха, о которой он сам не подозревает.

— Как появились на белый свет эти очаровательные существа? Они представляются очень трогательными, ранимыми и в то же время смешными и совершенно самостоятельными. Мне кажется даже, что они тебя иногда не слушаются...

— Понять это может только человек с шизоидным мышлением. Рыбак рыбака видит издалека. Поэтому все остальные нормальные начинают сразу спрашивать: «Что вы этим хотели сказать?» Но ответить им просто нечего. Эти образы ни в коем случае не являются отражением реального мира. Это синтетический мир, который напоминает реальный в силу только того, что я не могу абстрагироваться полностью, поскольку — сам человек. Принцип в том, что это некое подглядывание за чужим миром. У тебя появилось окно, ты в него смотришь и не знаешь, кто за ним живет. А внутрь не заглянуть — рама мешает...

— Но ведь все равно в результате получается человеческая история...

— Это получается искусственно, случайно. Приходится соблюдать условности: иногда рассказать историю или вложить в работу философскую идею. Приходится следовать традиции, соблюдать каноны. А так, в принципе, это некая хроника. Я не буду говорить про все мое кино, но мой идеальный образ — это образ, не обладающий сюжетом. Просто в какой-то момент включили камеру и что-то сняли. Дальше на это накладывается мое уже не шизоидное, а режиссерское сознание, пытаюсь из этого материала делать некую композицию, сюжет добавить. Может, притчу сделать. Получается что-то вроде клипа.

— Какими достижениями ознаменовался для тебя этот год?

— Я наконец-то получил деньги от компании, для которой сделал рекламу жвачки. Это главное мое достижение. Начиная с выборов президента, у меня вообще работы не было. Я все тратил, одалживал, иногда оказывалось, что мне кто-то должен. Только летом началась работа, началась достаточно предсказуемо — с Мити Горбунова, который осуществил-таки московский проект. Такие масштабные предприятия вызывают у меня уважение — я бы никогда не осмелился работать с двумя миллионами долларов.

— А если вспомнить о творческих успехах?

— Творческих успехов никаких нет...

— Ваня?!

— Конечно, как же я могу говорить об успехе, если не получил «Золотой пальмовой ветви» или еще какого-нибудь «Оскара»? Хорошо еще, что кому-то нравится, что я показываю, — и то хлеб. Мне сейчас многие предлагают запустить авторский проект. «Cartoons», например. Это международная анимационная организация, что-то вроде мирового Госкино. Госкино тоже, кстати, предлагает работу с канадцами. И еще во Франции есть родственная мне организация «Arkeion Films». Сначала мне как-то не показалось это привлекательным: три месяца одной только работы, ни тебе потусоваться, ни расслабиться с друзьями. Хотя вот Юра Черенков («Большая миграция», Франция) поехал, выучил совершенно замечательно французский... И я ему ужасно в этом завидую, потому что мучаюсь даже со вполне приличным своим английским. Все равно не могу достичь такого уровня, чтобы чувствовать себя спокойным собеседником. Это, конечно, очень мешает. Даже в общении с девушками. Вот мы с Черенковым были на «Fantosh». Сидим, разговариваем со швейцарками, и, независимо от того, с кем она хочет говорить, ей, конечно, проще объясняться с Черенковым по-французски, чем со мной по-английски. Есть чему позавидовать... Но все уперлось в то, что я послал им проект без раскадровки. А им нужно подробно, как у Хичкока, чтобы можно было почти все сделать без режиссера. Когда есть история, которую хочешь рассказать, тогда раскадровка удается, потому что есть определенные шаблоны, как и что показывать. А если это джаз и абсурд, то они требуют именно импровизации. В идеале, за монтажным столом нужно иметь возможность все негениальные куски выкинуть. Не получились пять эпизодов из шести — значит, фильм будет маленький, из одного эпизода. Лишь бы он был хороший. Если же у тебя история, то нужно либо придумывать гениальную замену, либо оставлять то, что есть, иначе сюжет разваливается. Это очень неудобно.

— За «Либидо Бенджамина» ты получил «Золотого Остапа» — награду Академии юмора. А в твоей жизни много смешного?

— Самое смешное то, что у меня потерялись негативы этого фильма, получается — он уже не существует. Сам я не попадаю ни в какие смешные ситуации. Может быть, потому, что я не алкоголик? Но в смешные ситуации никогда не попадаю. Не везет мне с этим делом. И в любви не везет. Ты подходишь к незнакомому человеку. Что нужно ему сказать, чтобы не выглядеть полным идиотом? Вот основная проблема. Даже если это не флирт. В принципе, влюбиться — это очень страшно. Я много раз пробовал и знаю, как это болезненно. Но тем не менее многим людям очень хочется. Всегда надеешься, что как-нибудь обойдется. А вдруг будет хорошо? Вот у меня сейчас есть одна идея про ревность — на «Тарантеллу» Гаврилина. Девушке показалось, что ее любимый не один. Она бежит к нему... и все заканчивается благополучно. Весь фильм она к нему бежит. Никакого анекдота. Просто замечательная музыка. А еще у меня на примете композиция «Sea Journey» (C. Corea) в исполнении Даниила Крамера и Алексея Кузнецова. Если проект состоится, то это будет только джаз — и в музыке, и в анимации...

Дмитриева, Н. Джазовый человек Иван Максимов / Н. Дмитриева // Мир развлечений. – 1997. – Дек.