Стрекот домашнего кинопроектора: по простыне, прикрепленной к стене и заменяющей экран, бегут черно-белые кадры, снятые неумелой любительской рукой — все то, что обычно снимают любители во время дальних экскурсий: речной теплоход в разных ракурсах, башни, памятники, площади, люди, звонницы, новое, старое, несущественное или прославленное в веках.

Начинает звучать мужской голос, объясняющий то, что скользит черно-белой чредой по экрану. Это голос Николая Еремеевича, героя нашего кинорассказа. Это он, наш герой, дает пояснения.

Голос Николая Еремеевича:

— А это музей-заповедник. Под Костромой. Церковь на сваях, банька. Все рублено, моя дорогая, ни одного гвоздя… Черт, торопился, паршиво снял!

А камера по-прежнему неискусно и черно-бело снимает и церковь на сваях, и баньку, и гурьбу теплоходных туристов, ведомых бойкой экскурсоводкой в брюках, беретике, в туфельках на платформах.

И вдруг среди прочих мелькнула в кадре на миг некая женщина — ей, пожалуй, за тридцать. Не сразу заметишь ее. Но заметишь. Была в ней какая-то милая прелесть, какая-то насмешливая непринужденность: возможно, в этой улыбке, возможно, в изящном платочке па шее, а может быть, в этой косынке, ловко и сложно повязанной на голове.

Во всяком случае, она, видимо, привлекла внимание оператора-дилетанта, потому что, небрежно скользнув было в сторону, камера опять возвратилась к ней. И приблизилась, и вновь отдалилась, и снова приблизилась.

А женщина в сложной косынке, уловив, что ее снимают, сперва невольно поправила волосы и одернула джемперок, а потом, спохватившись, сделала презрительную гримаску и исчезла в туристской отаре.

И тут же, то в фокусе, то вне фокуса, поплыли по простыне черно-белые самовары — целая армия разнокалиберных самоваров. И голос Николая Еремеевича объяснил:

— Коллекция самоваров. Прежде, моя дорогая, чай пили в России только из самоваров. Разжечь большой самовар — это, как ты понимаешь, не фунт изюма. Солдаты раздували его сапогом.

И разом экран стал цветным. И самовары тоже цветными… Все та же группа туристов, но уже в цвете и уже снятая умелой рукой — не для показа на простыне, а для нашего фильма.

И как бы подхватывая слова, только что сказанные Николаем Еремеевичем, цветная юная экскурсоводка в беретике и туфлях-платформах заученно говорит:

— У волжских купцов, товарищи, существовал канон, по которому вся семья по вечерам собиралась у самовара. А у некоторых вплоть до Октябрьской революции царил, товарищи, откровеннейший домострой.

Возгласы, смех. Цветные ряды самоваров.

Экскурсоводка:

— Тише, товарищи!.. (Заученным голосом.) Домострой — это книга шестнадцатого века, уродливый символ домашнего произвола. (Безлично цитирует наизусть.) «Муж жену вразумляет, а коли это не помогает, то должен плетью стегати и раны возлагати…» (Оживление, смех.) В общем, жестокость и варварство… А теперь — к коллекции бабочек, товарищи!..

Снова застрекотал кинопроектор, и все опять стало черным и белым. Туристическая гурьба потянулась к дверям. И среди других вновь мелькнула все та же женщина в легкой косынке, ловко и сложно повязанной на голове. И снова камера приблизилась к ней и опять отошла. Но все это так, на мгновение. Стрекот утих. В тот же миг воцарилась тьма. Действительность это или все тот же любительский черно-белый фильм? Пожалуй, действительность: кипопроектор умолк, слышались только толчки теплоходной машины. Вдруг замерли и они. Кто-то зашевелился в потемках, чиркнула спичка. Это был Николай Еремеевич — он путешествовал в отдельной каюте, крохотной, как пенал. Зажег электрический свет, прислушался. Мертвая тишина. Машина застыла.

Да, это была действительность. И как всегда в таких случаях, кадры стали цветными.

Николай Еремеевич натянул штаны, накинул пиджак и пальто. На палубе он сразу понял, в чем дело: теплоход стоял посреди реки. Туман. Белесая муть. Даже огонек близкого бакена едва продирался сквозь дремучую мглу. Время от времени, в отмеренных интервалах, ревел теплоходный гудок.

Николай Еремеевич стоял, опершись на поручни. Глаза понемногу привыкли к мгле, а может туман чуть-чуть уступил, но стало заметно, что неподалеку на палубе стоит еще один человек. То была женщина. И именно та, что в легкой косынке.

Он молчал, странно оробев. Палуба была безлюдна.

— Как вы думаете — это надолго? — вдруг спросила она про туман.

— Не имею понятия, — откликнулся он.

Опять помолчали, глядя в ночь и в туман.

Щелкнула зажигалка — она закурила. Закурил и он.

— Вы на весь рейс? — спросил он, выдохнув дым.

— От звонка до звонка, — сказала она.

Туман. Тишина.

— Живете в Москве? — спросил он.

— Живу в Ленинграде, — сказала она.

— И я! — почему-то обрадованно вымолвил он.

Взревел гудок. А когда он притих, из туманных недр, далече-далече, отозвался ответный гудочек, тонкий, слабый и, казалось, очень напуганный.

— Однако становится холодно, — сказала она и сильным взмахом кинула окурок в урну. — Пойду к себе. Приятного сна.

Она ушла. Он остался один. Было действительно холодно. Пришлось поднять воротник пальто.

Был закат, южный и теплый, где-то у Волгограда. По палубе прогуливались туристы. Плыл теплоход. Мимо, по берегу, скользили хатки, заводы и тополя — дело близилось к югу. Проплывали баржи с нефтью, углем и лесом.

На корме магнитофон гремел твист. Кружились пары. Одни действительно танцевали твист, другие фокстрот, третьи танго или падекатр — кто к чему привык. Все были в легких рубашках и платьях, уже ничто не напоминало север — ни его одежд, ни его лесов.

Николай Еремеевич стоял в толпе зрителей и видел, как пришла его давешняя собеседница — та самая, из тумана. Она тоже была в легком платье. Он постоял-постоял, а потом подошел к ней.

— Можно вас пригласить?

— Пожалуйста, — согласилась она.

Он танцевал неважно и, как многие здесь, все время сбивался на танго. Она попыталась было направить его на истинный путь, но потом, махнув рукой, подчинилась. И когда магнитофон заиграл на всю Волгу вальс, они все равно танцевали танго. Наконец он выговорил:

— Когда мы познакомились, вы выглядели совсем по-другому.

Она удивленно взглянула на него.

— Разве мы с вами знакомы?

— Ну как же! Помните, жуткий туман. Я стоял рядом.

Она пожала плечами:

— Туман я помню.

Он так опешил от такого ответа, что совсем умолк. Магнитофон заиграл краковяк, но они и под краковяк танцевали танго.

— Послушайте, — сказала она. — Если танцуешь, то приятно разговаривать.

— Давайте, — откликнулся он.

— С чего мы начнем? — спросила она.

— Не знаю, — со своей мягкой улыбкой ответил он.

— Тогда начнем, как положено: где вы работаете? — сказала она.

— Я инженер. Начальник пусковой группы.

— Какой? — удивилась она.

— Видите ли, — солидно объяснил Николай Еремеевич, — наш завод производит сложное электронное оборудование к уникальным станкам. Функция моей группы — отладить их у заказчика и пустить. Вот мы и ездим по городам и заводам.

— Ах вот вы какой! — не то с уважением, не то с усмешкой бросила она. — Ну что ж, давайте вправду знакомиться. Меня зову Верой Кондратьевной. В просторечии — Верой.

— А я — Николай Еремеевич.

— А в просторечии?

— Еремеич.

— Ну какой же вы Еремеич! — с милой насмешливостью сказала она. — Еремеич — это нечто мудрое, в армяке, философствующее на бахче возле шалаша. А вы… Нет, вы не философ, — заключила она.

— Кто же я?

Она оглядела его, подумала.

— Турист с профсоюзной путевкой, — сказала она.

В городе Астрахани стояла жара. Николай Еремеевич и Верочка сидели на скамейке в скверике над Волгой. Бегала детвора, радовалась и плакала. Вера разделывала перочинным ножом арбуз, положив под него газеты: быстро и точно.

— Здорово вы его! — сказал Николай Еремеевич про арбуз.- Вы родом не с юга ли?

— Представьте себе, ярославская, — смеясь ответила Верочка.

Они стали есть арбуз, обливаясь соком. Светило солнце, искрилась река. На берегу, на плавучих лотках, торговали рыбой.

Подошла цыганка.

— Погадаю, красавица?

— Давай. — Верочка протянула руку.

— Замужем? — спросила цыганка, оглянув ладонь.

— А ты угадай! Это ведь ты ворожишь, не я!

Цыганка скользнула глазом по Верочкиному лицу и по ловко повязанной косынке.

— Да по левой руке вроде бы нет, — сказала цыганка.- А по правой вроде бы да…

— Брось трепаться! — сказала Вера и выдернула ладонь.

— Косынку продашь? — неожиданно спросила цыганка. — Сумку продашь?

— Не продаюсь. Шагай!

Цыганка не стала скандалить и удалилась, плюнув в газон.

— А вы, правда, замужем? — несмело спросил наш герой.

— Была! — все с той же веселой непринужденностью ответила она. — А вы? Как у вас? — улыбаясь, спросила она.

— Женат.

Они снова принялись за арбуз.

— Да, был муж, — обливаясь соком, отметила Верочка.- Но все равно — все в жизни, друг Еремеич, я сделала для себя сама. Даже квартиру в кооперативе себе построила сама. Сама все обставила, прибила и привинтила.

— А муж?

— Что — муж? Муж умер еще в коммуналке. Оставил два стула и штору.

Светило солнце. Сверкала Волга. Играли дети.

Теплоход шел в обратный рейс, с палубы были видны густые леса, заводы, деревни верхней Волги, пассажиры снова сменили одежды, обулись и утеплились. Вера Кондратьевна сидела на скамейке верхней палубы и вязала. Приблизился Николай Еремеевич.

— Можно присоединиться? — спросил он.

Она согласно кивнула, считая петли.

Он сел. Был сильный ветер, вообще все было уже по-северному.

— Как странно, что мы с вами с тех пор ни разу не поговорили, — сказал Николай Еремеевич.

— С каких это пор? — Она скользнула глазами по его лицу.

— С самой Астрахани, когда мы так весело ели арбуз.

— А мы с вами тогда о чем-нибудь говорили? — спросила она.

— Ну как же! — горячо и немного обиженно сказал он.

Она продолжала считать петли.

— Да вы, оказывается, умеете вязать, — отметил он.

— Еще бы! — Как всегда, она улыбнулась своей открытой, умной и странной улыбкой. — Я все-таки женщина. Порой это прорывается. — Она взглянула на часики. — Однако через десять минут обед. Пойду, надо хотя бы чуток приукраситься.

Она ушла, мягко кивнув ему. Он продолжал сидеть. По левую сторону реки шли высокие берега с зелеными луковками церквей.

Теплоход швартовался у речного вокзала Москвы. Пассажиры уже толпились на палубе с багажом. Николай Еремеевич пробрался к Вере, которая стояла на выходе среди других пассажиров.

— Вот и приехали, — сказал он.

— Да, — сказала она. — Все на свете кончается именно этим.

— Можно мне как-нибудь вам позвонить в Ленинграде?

— Как-нибудь, — согласилась она.- Но я ведь редко бываю дома. Дела!

Он кивнул:

— И у меня дела!.. Сейчас как начнется!

— И у меня как начнется! — проговорила она.

Она прощально взмахнула рукой и смешалась с толпой. А он напоследок стал крутить с палубы выход туристов по сходням на московскую пристань.

Застрекотал проектор, и уже в черно-белом мы увидели на простыне, заменявшей домашний экран, эту беспокойную вереницу туристов, выходивших по сходням на пристань. Чемоданы, авоськи с фруктами, шляпы и кепки, пальто.

Все это двигалось вверх черно-белой лентой. И вдруг в толпе, где-то довольно далеко, какая-то женщина обернулась на миг.

То была Верочка.

Стрекот затих. Лента кончилась. Николай Еремеевич зажег свет. И мы убедились, что это он у себя в квартире демонстрирует отснятые кадры своего путешествия жене своей Анне Ивановне, женщине с добрым лицом и голубыми глазами: не сказать, что пригожа, но и не так уж, что непригожа. Жена как жена.

— Ну как? — спросил он.

— Интересно, — сказала она. — А кто эта женщина?

— Какая?

— Которая обернулась, когда сошла с теплохода.

— Какая женщина! — сердито прикрикнул он. — Нет, это потрясающе! Среди стольких людей ты увидела какую-то женщину!

— В пестрой косынке, — пояснила Анна Ивановна. — Ну-ну,- примирительно добавила она.- Вот ты и расстроился… Давай быстрей ужинать, через четверть часа начнется по телику фильм.

И она кивнула на телевизор.

Когда Николай Еремеевич после отпуска пришел в свое заводское КБ, его заместитель Кукушкин — мужчина лет тридцати двух — радостно закричал:

— Николай Еремеевич, своей персоной! Вернулся?

— Да уж с недельку.

Кукушкин обнял его.

— Как съездил?

— Нормально.

— А у нас дожди, — сказал с укором погоде Кукушкин. — Ну слушай, докладываю…

Раздался телефонный звонок, Николай Еремеевич поднял трубку.

— Николай Еремеевич? — спросила трубка.

— Он самый.

— Как отдохнулось?

— Вполне.

Габрилович Е., Габрилович А. Два ряда фонарей. Сценарий // Габрилович Е. Избранные сочинения в 3 т. Т. 3. М.: Искусство, 1983.