1924
17 мая, Ленинград
Жуткий этот город! Не знаю отчего, но у меня очень беспокойное состояние. Может, это от Питера: нельзя ведь просто смотреть на Неву, на площадь перед Зимним дворцом (это, пожалуй, самое ужасное место в Питере). [...]
19 мая, Ленинград
После спектакля [...] шел по Неве. Не знаю, не расскажешь — хочу читать Пушкина. [...] Гоголь-то жил напротив нас.
30 мая
Души моей состояние ниже ватерлинии. [...] У меня сейчас [...] сдвинута диафрагма всех моих желаний и охот. [...] Изобретатели[1] мучают меня, как ад. Сволочи, не находятся так, как бы нужно, по-моему.
2 июня
Я стал очень серьезный человек, хожу и смотрю всем в души. Сложилось о многих очень паршивое впечатление, в особенности о женщинах. [...] Пригодится для Суфражистки[2].
11 июня
Были предложения прямо-таки трагикомического характера, вроде того чтобы их развести или убить Райх. [...] Очень, по-моему, здраво сказал Захава: [...] «Я работал у двух больших мастеров, у Станиславского и Вахтангова, и оба они бьют по морде — это в характере гениев, я с этим смирился». Это единственный исход для тех, кто хочет быть у Мейерхольда. Он останется таким же, как и был, переделать его невозможно.
7 августа
Твое письмо получил, и можешь себе представить, как оно на меня подействовало: вчера вечером так знаменито поставил эпизод, что даже самому нравится, не трюковой, но нашлась замечательная смена настроений, что прямо все отдашь, да мало[3].
1925
25 мая, Киев
Поверишь ли? «Мандат» провалился. [...] Я играл отвратительно, то страшно нажимал, ибо мне говорили, что не слышно, то совершенно ронял. [...] Не знаю, что-то со мной сделалось. Потерял чувство темпа, атрофировалась радостность.
1926
20 января
Вс[еволод] Эм[ильевич] обругал меня без пяти минут премьером[4].
Июль, Одесса
По приезде в Одессу Самим было сделано распределение, где кому жить, в какой гостинице, причем принцип распределения такой: если два человека ненавидят третьего, то этого третьего к ним и вселяют. [...]
Сегодня был у Самого. Он крайне мрачен и хочет бросать театр. На меня его состояние произвело неприятное впечатление. [...]
Сейчас сижу в ресторане Укрнарпита и жду, что принесут вечернюю газету — там рецензия о двух спектаклях сразу.
Сейчас часов десять. В театре диспут под названием «Октябрем по театру». [...]
3 июля, Одесса
У нас здесь атмосфера, как перед грозой. Очевидно, завтра на общем собрании все прольется. Мне очень жалко Мейерхольда. У него вид затравленного волка. [...] Пресса центрожурналов, а «Жизни искусства» в особенности, травит театр. Положение катастрофы перед носом. [...] Сам ходит с номером «Жизни искусства», читает производственные планы всех театров и говорит, что мы — говно, даже не можем написать производственного плана.
7 июля, Одесса
Познакомился с Кирсановым. Он очень хвалит Третьякова и как в бога верит в Маяковского, а Есенина не понимает. Но он комсомолец, ему так нужно.
22 июля, Ростов
Надеюсь немного, что на Волге живы капиталистические традиции и удастся отоспаться без скандалов и комаров. [...]
На пароходе в газете прочитал, что в театре у нас открывается кино и вступительное слово говорит Мейерхольд, а о методах игры Кейтона — Ив[ан] Ал[ександ]рович Аксенов. Идет «Наше гостеприимство». А потом узнаю, что в день открытия кино умер Дзержинский. Кому-то не везет. [...]
28 июля
Мои надежды на капиталистические традиции, сохранившиеся на Волге, не оправдались. Кабак такой же, как и везде... [...]
Вчера в Самаре купил киногазету. Пишут о приезде Фэрбенкса и Пикфорд в Москву. [...]
«Митя» [...] эрдмановский[5] будет ставиться в Одессе, куда он должен был приехать числа 18-го.
1928
19 октября, Москва
Видел «Белого орла». Вс[еволод][6] очень плох, ломается очень, ракурсики так себе, а место, где он крестится и у него заболевает живот, под стать только Мишелю Жарову. Жаров в этой картине омерзительно невыносим. И против всяких моих ожиданий очень хорош и по-настоящему культурно играет В. Качалов[7].
Сокольский[8] читает патриотические монологи, называя Чехова и Мейерхольда мертвыми душами.
11 ноября, Москва
Со вчерашнего дня в «Арсе» и «Колоссе» идет пудовкинская картина «Потомок Чингисхана», которую все хвалят. Прочти, между прочим, в «Известиях» от сегодня письма Эйзенштейна и Луначарского. [...] Вахтанговская студия объявила премьеру на послезавтра[9]. [...]
Все читаю дневник Анненкова[10] [...] он интересно о Карле Марксе пишет — оказывается, злобный старик был.
26 ноября
Сегодня опять мелкий и густой дождь, ветер воет, как в Художественном театре. Страшно сыро, и в окно наше поддувает так, что дым от папиросы относит мне в нос. [...]
29 ноября
Мои водевильные дела очень нуждаются в совете, но ты ведь знаешь, я не доверяю никому, кроме тебя. [...]
В театре все собирались встречать мэтра[11]. Нестеров[12] даже предложил конкурс с премией бутылки коньяку за лучшую встречу. Я предложил два варианта. Первый — на ходулях, второй — напоить театр до невязания лык, и, кажется, мои проекты самые хорошие.
1929
14 июля, Одесса
Мейерхольд нам неинтересен как коммунист (если вообще мне могут быть они интересны), как кто угодно — он интересен как режиссер.
4 ноября, Москва
И[ван] Ал[ександрови]ч звонил Багрицкому, и я имел высокую честь говорить с ним. [...] Принципиально он не имеет ничего против, но пьеса[13] будет готова не раньше января.
6 ноября, Москва
Звонил В. Маяковскому. Пьесу[13] он дать соглашается и интересовался, не займусь ли режиссурой я. Записал наш ленинградский адрес. [...] Хочу зайти к Фадееву и посмотреть «Разгром». [...] Богопротивность и продажность московских ржецов[14] искусства безгранична.
1930
11 февраля
Нина[15] по секрету сказала, что Мейер в будущем сезоне будет ставить «Гамлета», но просил об этом не говорить никому. [...]
18 февраля
Если же у Бартенева будешь работать, то посоветуй ему по-дружески Акимова не брать. Вчера с мамой мы ходили в кино на «Больные нервы», где художником значится Акимов. Все, что им сделано (очень возможно, что он халтурил), до такой степени противно, с претензией на высший американизм, что хочется блевать. [...]
Насчет чего ты писала Эрдману? Что он не ответил — опять не следует огорчаться. Может, его нет в Москве, может, перед историей кокетничает, лишних писем для потомства не хочет оставить. [...] Ну, не унывай! [...] Я встретил, как выходил из дому, двух баб с полными ведрами — это чудная примета.
26 мая, Москва
В МХТе Хмелев ставит «Первую Конную».
Здесь все театры ставят «Первую Конную». [...] Таня[16] передала мне, что мною интересуется Брик Осип — на какой предмет, я не знаю.
28 мая, Москва
С Бриком я договорился о пьесе для Сатиры, причем так: текст Асеева, а сценарий Брика. Сегодня потолкую с Асеевым.
9 июня, Москва
Демьян Бедный отказался писать пьесу. Теперь решил разговаривать с Архангельским и Петровым и Ильфом. Сегодня у меня свидание с Панковым в цирке. Хочу договор подписать[17].
13 июня
Несмотря на месячную голодовку, вплоть до цинги[18] [...] я предпочту играть в ГосТИМе.
К тому же целая серия предположений позволяет надеяться, что Эрдманова пьеса[19] если где и будет, то в первую очередь в ГосТИМе, а из режиссеров все же лучше даже «общее наблюдение».
11 августа, Москва
Относительно Сельвинского [...] сценария он не напишет, ибо в своей пьесе не может свести концы с концами. [...] Что касается всех разговоров о Пудовкине и т. п., то это ерунда, ни к кому из них я кланяться не пойду. Да к тому присутствовал на конференции по звуковому кино и просматривал звукокартины, после коих просмотров мне внушено полное отвращение к этому бездарному предприятию. [...]
Все это за человеческим искусством, а чтобы быть механиком — у меня нет к тому призвания. Звукоконференция произвела на меня впечатление гнусного пикника на ворованные деньги. Подлинное пошехонье.
По поводу самотренировки — я себя тренирую только с внешней стороны. По-прежнему каждый день на воде. Что касается питания, то это у меня, должно быть, на роду написано. Самое главное, что я хотел сказать тебе и всегда согласен в этом тебе помочь, — это раз и навсегда бросить вождистские настроения. Это осталось от Мейера и так крепко, потому что мы были щенята, а он матерый волк. У кого можно сейчас учиться?.. Тот же Козинцев [...] хорошо говорит, но...
Учиться сейчас можно только на собственном опыте, и поэтому я тебе предлагаю подумать и работать самой, одной.
21 сентября, Москва
Очень интересный трюк, как говорят, произошел с Эрдманом. Пьесу-то[19] он отдал к Вахтангову, а они — ввиду пессимизма — отказались, и теперь он, уже не знаю с какой рожей, пошел к старому мэтру. [...] Интересно, как он на это посмотрит. Очевидно, ввиду морального расстройства Ник[олай] Роб[ертович] нигде не показывается.
11 октября
«Мандат» репетировал два раза с большим удовольствием и запалом. [...] Во-первых, ничего не утерял, а приобрел необычайную теплоту в слове. Радио мне тоже очень много приятного приносит. [...] Мне бы хотелось, чтобы ты послушала, ибо я много жестикулирую и мимирую и боюсь, что если это отнять, будет суховато. [...] Думаю, что, воспитываясь для режиссуры, ты в себе воспитываешь меня и я в тебе себя. [...] Что касается звукового кино, то я, конечно, не прочь сняться, но, естественно, не бросая базы, ибо я тогда теряю почву под ногами — это будет до тех пор, очевидно, пока я не оперюсь (если я когда-нибудь оперюсь).
13 октября, Москва
В театре не был довольно давно, и, говоря откровенно, не тянет. Там большой скандал. Райх постановлением месткома выкинута из союза, и теперь ставят вопрос о снятии ее с работы. [...]
Принципиально я не против звукокино работы, но то, что называется «среда», для меня необходимо. Гостимовский навоз дает мне все-таки соки, и я не прочь, конечно, к этому навозу прибавить деликатесов какого-нибудь суперфосфата из фэксов[20], но не отрываясь от навоза. [...]
И еще интересное явление: репетирую третий акт «Мандата», и выясняется, что необычайно глупо играть кошмар или не кошмар абсолютно никому не интересных людей. Раньше было наоборот: мы стеснялись первых двух актов и жили в третьем. Теперь как раз наоборот: анекдоты имеют право на жизнь хотя бы для смеха, и галиматья в третьем акте звучит просто нелепицей. [...]
Репетиции в театре произвольно пропускаю. [...] Там создано такое количество комиссий, подкомиссий, штабов-бригад и просто штабов и просто бригад, что они целиком и полностью залепили всю стену, ведущую в партер на лестнице, причем естественно, что все они между собой грызутся, ибо за наше отсутствие самолюбие «каждой отдельной единицы» дошло до размеров гиперболы.
14 октября, Москва
Сейчас звонил Н. Р. Эрдман. [...] У него как будто хорошее настроение, и он верит, что Вс[еволод] поставит его пьесу.
18 октября, Москва
Вчера я читал на радио «Японию»[21]. [...] После состоялся диспут, где классифицировали мою передачу единогласно как блестящую. В одной из комнат было устроено нечто вроде зрительного зала: стояли рядами стулья и на столе громадный громкоговоритель; у стола были положены пар четырнадцать наушников, так что слушатели могли варьировать свое слушание. Во время исполнения свет в комнате гасили и сидели в темноте. Утром сегодня я уже получил комплимент за двести верст, родительский: звонил папа. Они слушали с матерью около громкоговорителя у кого-то из своих знакомых. [...]
Меня очень огорчит, если ты не слушала меня, потому как ты только и понимаешь все мои ходы. [...]
Успех мой радийный дает мне уверенность и самоуверенность, что нужно совершать переход в другое искусство. Я начинаю обнюхивать кинозвук и собираюсь предпринять там работу.
3 декабря
Вс[еволод] ставит «Последний, решительный». Одну картину поставил хорошо. Боголюбов умирает семь минут, причем Сам показывал с большим искусством. Ругать за эт