<…> Ветки бергмановского древа дотянулись и до России. Отдельный увлекательный сюжет — Ингмар Бергман и Андрей Тарковский, перекличка «Иванова детства» с «Земляничной поляной», следы «Седьмой печати» в «Андрее Рублеве» и отражение «Персоны» в «Зеркале» — вплоть до приглашения Эрланда Юзефсона в последний фильм Тарковского «Жертвоприношение», снятый оператором Свеном Нюквистом. Не менее интересны «бергманизмы» в творчестве Глеба Панфилова и Вадима Абдрашитова. Или в «ленинградской школе» — от Григория Козинцева и Иосифа Хейфица до Алексея Германа и Александра Сокурова. И самого бергмановского из всех — Ильи Авербаха.
Прошли годы, и Бергман с его жестко поставленными вопросами о смысле жизни начал выходить из моды. Глеб Панфилов вспоминает, как на просмотре «Сцен из супружеской жизни» он спорил с Александром Миттой — одним из первых идеологов «зрелищного постмодернизма». «Какая скукота!» — говорил Митта. «Что ты!» – возражал Панфилов. — «Это так захватывающе!» Но теперь признается: «Он словно сглазил моего Бергмана».
Интерес к Бергману в России не исчез, но изменил свою природу. Из него ушло ощущение эпохи, когда было в цене все духовное и серьезное. При этом единственным фильмом Бергмана, официально выпущенным в советский прокат, в течение двух десятков лет (пока в конце 1970‑х не вышла «Осенняя соната») оставалась «Земляничная поляна». Главной причиной, по которой Бергмана не пускали в СССР, были не эротика, не мистицизм, а то, что шведский режиссер бесстрашно рассказал о присущем каждому страхе перед жизнью. Советская идеология выступала в роли страуса, закрывающего глаза на экзистенциальные вопросы бытия, загоняющего их в подсознание. Поэтому Бергман был ей не просто чужд, но опасен.
Плахов А. Кино за гранью. СПБ.: Сеанс, 2019.