Вечная история, называется «Бо Ба Бу». Как кажется, идея её содержится в старом анекдоте про то, как люди учились говорить. Сначала у них получалось только бо-бо-бо, бу-бу-бу и ба-ба-ба, и только потом сложилась первая осмысленная фраза. Произошло это, когда неведомый гений додумался соединить по одному слогу из каждого сочетания. Немудрёная вербальная конструкция оказалась недостающим звеном между бессознательным импульсом и вытекающим из него действием. В результате между полами сложились тесные отношения. Культуролог не упустил бы случая здесь заметить, что язык предшествует телесной коммуникации. А поклонник Тимоти Лири добавил бы суждение о последовательном включении третьего и четвёртого контуров мозга. Так или иначе, но история, рассказанная режиссёром Али Хамраевым, происходит от очень древней формы. Она повествует о том, как неудачно складывались интерсексуальные отношения в человеческом обществе до момента достижения в нем лингвистической упорядоченности. Когда существовали лишь два слога — бо и бу и только-только был открыт третий — ба. В переложении для российского зрителя фабулу фильма можно было бы изложить, например, так.
Ехал мужик по пустыне и не заметил, как задремал. Вдруг осел остановился, и мужик проснулся. Видит: некто, пошатываясь, прочь идёт. То ли демон, то ли баба. Прикрикнул на неведомое существо, оно и замерло. Поднял его мужик, бросил на арбу. Смотрит: вроде как баба-молодуха. Думает, может, на что и сгодится. Въехал во двор, отнёс существо туда, где скотина пьёт, воду пустил, сам спать пошёл. А жил тот мужик вместе с другим, что помоложе, работником-помощником. Себя звал Бо, а напарника своего Бу.
Проснулся Бо на другое утро. Глядь, что-то грязное-прегрязное у корыта ворочается. Вспомнил Бо про давешнее, стал существо отмывать. Вгляделся ещё раз, и впрямь баба — груди, ноги, глаза и прочее все положенное на месте. Только больно узкая да белая, не как окрестный люд. В дом отнёс, на груду тряпья в углу положил и опять оставил — по делам пошёл. Бу же за всем наблюдал, но не вмешивался. Прошло время, и Бо бабу ту из ложки кормить-поить стал. Начала та в себя приходить, на ноги подниматься. Бо ей хозяйство показал, сам назвался, с Бу познакомил. Подумал, какое бабе прозванье дать, и решил: пусть Ба называется.
Однажды ночью овладела Бо похоть. Полез он к Ба под цветной полог да и совокупился с ней. Ба сперва билась, потом утихла, смирилась. А Бо во вкус вошёл и однажды даже колени до костей разодрал, с Ба забавляясь. Вышел на двор охладиться, мимо Бу идёт. Посмотрел на колени Бо недобрым взглядом, в дом прошёл, Ба бездыханную поднял, к корыту для скота отнёс, воду ей налил — чтоб ожила… Так и жили они втроём — Бо, Ба и Бу.
Много ли времени прошло, мало ли, но стали Ба и Бу друг на друга поглядывать. Как-то раз Бо из города вдребодан пьяный вернулся, стал к Ба приставать, но, не дойдя до главного, свалился и захрапел. А Ба с Бу взяли да и убежали. Проснулся Бо поутру — нет никого. Саблю схватил и в погоню бросился. Настиг беглецов, Ба у Бу отнял, отвёз её подальше в пустыню да там и бросил. Мол, откуда пришла, туда и возвращайся. Домой воротился, Бу ему в ноги кинулся. Простил его Бо, и стали они пить, курить да радоваться, как от напасти избавились. Но не тут-то было, как-то вечером Ба в дом вернулась и меж друзьями опять раздор внесла. Тогда Бо снова скрутил её и в большой город отвёз. В бордель продал, а деньги, что за неё дали, тут же выбросил — чтоб и памяти о том не осталось.
Но снова все не так, как думал он, вышло. Вскорости привезли Ба из борделя с руганью за её строптивость да никчёмность. Бо как это увидел, подхватил Ба, в хлев унёс и там запер. Только ночью опять овладела им похоть, и стал он к ней подбираться. А Бу, не будь дурак, не пускает его. Сам как-то ночью в хлев пробрался и с Ба совокупился в великой радости. Когда же Бо сызнова решил к Ба подкатиться, завязалась у них с Бу жестокая драка. И Бо Бу чуть не уходил. Затем Бо Ба приковал от греха, а Бу стал выхаживать. Плакал над ним, горевал да слезами и заботой и выходил. А как выходил, взяли оба они ту Ба злополучную, связали, бросили на арбу и повезли с горькими воплями прочь со двора. Чтобы снова в пустыне бросить. И так далее…
ОТ КИТАЙСКОЙ МИФОЛОГИИ ДО ГЕНДЕРНОЙ КРИТИКИ
Китаец мог бы прокомментировать сюжет фильма по-своему. Удивительное возникновение стильной блондинки посреди пустой земли понял бы как явление существа из загробного мира. Белый цвет символизирует смерть и соотносится с западом (девушка явно западного происхождения и, словно в подтверждение тому, даже осеняет себя однажды крестом). К тому же царствует в китайском загробном мире женщина — Сиванму, одновременно являющаяся богиней бессмертия, то есть благой сущностью. Белая женщина попадает в земной мир (чёрных) мужчин, которые по своей глупости упускают драгоценный шанс обрести вечную жизнь. Или пока упускают, если предположить, что история будет вечно повторяться.
Сторонница гендерной критики увидела бы в картине базовый конфликт полов, характерный для патриархального общества, и фигуру эксплуатации культурных меньшинств авторитарным маскулинным большинством. Тоже вполне справедливо. Кинематографический продукт, созданный узбекским режиссёром в содружестве с французскими и итальянскими коллегами, способен спровоцировать самые разные транскультурные интерпретации. Кажется, на то он и сделан. И в этом смысле представляется перспективным для западной сцены национальным проектом. В русле нынешней конъюнктуры этнографически маркированное произведение хорошего качества имеет шанс быть востребованным. После открытия гонконгского, южнокорейского, китайского, новояпонского, иранского и балканского кинотворчества узбекская картина выглядит как ещё одно предложение в актуальном потребительском пакете. С одной стороны, в ней есть региональная специфика, аутентичная интонация, с другой — все это грамотно адаптировано для европейской аудитории. Эстетское изображение, экспрессивно-лаконичная актёрская игра, ироническая интонация повествования и никаких тебе культурных или языковых непонятностей. Титры фактически не требуются, поскольку герои почти не говорят, лишь время от времени издают выразительные звуки. Эти звуки, засэмплированные с всплесками горлового пения, обрывками радиомузыки да шумом пустынного ветра, создают необъятное пространство, в котором человеческая история то ли не начиналась, то ли уже пришла к концу. Мир выглядит чистой страницей, на которой может быть написана любая история. И та, что рассказывается в фильме, происходит где-то за горизонтом каждодневного сегодня, откуда на происходящее смотрит глаз кинокамеры. Откуда появилась в пустом вечном мире Белая Женщина.
СТИЛИСТИКА, БЮДЖЕТ И МЕСТО В СОВРЕМЕННОМ КИНОПРОЦЕССЕ
История о Бо, Ба и Бу меланхолична, как любая вестернизированная ориенталистика, самые яркие образцы которой являют нам режиссёры с почему-то непременно итальянскими фамилиями (Скорсезе, Пазолини или Бертолуччи). Минималистично медитативна, как… например, образцы иранского кино. Ну и, конечно же, малобюджетна. Стилистика low-budget не только экономически рентабельна, но и вообще является ныне хорошим тоном. Она признак продвинутой художественности, непременный атрибут арт-хауса. Существенная кинотенденция сегодня, возможно, как раз и состоит в обратном засасывании арт-хауса в мейнстрим и, если взять шире, в любую аудиовизуальную попсу. В отличие от того, что происходило некоторое время назад, когда поп-мотивы стали материалом независимого кино. Но хулиган Тарантино соблазнил неформалов всемирным успехом, и потом уже европейски образованный фон Триер стал цинично вышибать слезы из наивных зрительских масс неведомыми им контркультурными приёмчиками.
Однако подсыпать ЛСД в чай «Липтон» разрешено далеко не каждому. Гораздо разумнее просто сделать разные национальные версии древнего напитка, расфасовать их под западным лейблом и предположить, что такая акция смещает зрительское сознание безопасным для него образом. Действительно, всяко лучше слушать Deep Forest и смотреть кино вроде «Бо Ба Бу», чем торчать от пения Мэрилина Мэнсона или фильмов с Брюсом Уиллисом. Позитивно и кругозор расширяет.