Когда‐то злой Шнур назвал круг режиссеров, появившихся почти одновременно, — Хлебникова, Хомерики, Бакурадзе — «новыми тихими». Какая‐то правда (вернее, правдоподобие) в этом клейме была. В фильмах Коли, Бакура и Бори не было открытых страстей, жирных акцентов, по сути, даже и кульминаций. Неспешный ритм (в случае Бакура более чем неспешный), страх перед однозначностью послания, перед одномерностью героев и сюжетов.
Бакур — человек‐пауза. Он разговаривает примерно так: «Люба... (Проходит две минуты и одна сигаретная затяжка.) Слушай... (Проходит две минуты и еще одна затяжка.) Я тут подумал...» Через минут десять после всех пауз я узнаю, о чем тут подумал Бакур. Верный оруженосец Бакура, его жена, сценарист и режиссер Иля Малахова, объясняет это тем, что Бакур — рачи, это маленькая народность в горах Грузии. «Там, — утверждает Иля, — все так разговаривают».
Бакур — режиссер‐пауза. Паузы в его фильмах значат больше действия. Он как будто все время страдает от того, что в сюжете, в действиях, в диалогах всего не сказать, получится неправда. И в паузы он прячет то, что не сказано. Разве можно уложить человека во всех его взаимосвязях с миром и другими людьми в прокрустово ложе сюжета, в формат, пусть даже двухчасовой? Казалось бы, вся история кино делает на это естественную скидку: невозможное невозможно, нужно исходить из этого. Но Бакуру нет дела, как справлялись с этим до него даже самые великие классики. Он снимает кино так, будто до него никакого кино не было. Он будто начал с нулевой степени письма и от «Шультеса» до «Брата Дэяна» в своей радикальности заходил все дальше и дальше.
Сельянов говорит, что любит Бакура за то, что он настоящий кинематографист. Его в свое время поразило, как Бакур работал вторым на «Бумере», — «лучшей работы я никогда не видел». В качестве креативного продюсера Сельянов пригласил его на один из самых знаменитых своих блокбастеров «Салют‐7». И Бакур своим слоновьим упорством, абсолютным профессионализмом вытащил сложнейшую картину. Однако даже толерантный к любой сложности фильма и обладающий уважением к настоящим авторам продюсер не сдюжил режиссерского радикализма Бакура. Последние две картины Бакур делал в свободном полете, собирая для них сложнейший бюджетный пазл.
Бакур — режиссер‐одиночество. По пальцам можно пересчитать людей, по‐настоящему понимающих его кино и готовых его поддерживать. Я точно в их числе. Когда‐то, возглавляя жюри «Кинотавра» в категории «Короткий метр», я настояла на том, чтобы Гран‐при присудили первому короткометражному фильму Бакура «Москва». В качестве аргумента предложила коллегам поспорить на ящик коньяка, что уже в следующем году фильм Бакура будет в Каннах.
В следующем году в Каннах действительно был «Шультес». Фильм с героем, страдающим амнезией, — потеряшкой в большом городе. Это вообще его главный герой — потеряшка. В новом его фильме, «Снег в моем дворе», — потеряшки все. Но, строго говоря, переходить по поводу Бакура к каким-либо обобщениям еще рано: самое главное он сделает дальше. Вот закончится безумие, в котором мы живем, — и сделает. А может быть, еще раньше.
Аркус Л.Ю. Бакур Бакурадзе // Помимо и поверх. Встречи и события. — СПб.: Сеанс, 2023.