Апрель прошлого года мог стать месяцем расцветших надежд и утверждения климата перемен: год прошел со времени первого революционного Пленума ЦК партии, ветры всеобъемлющей перестройки крепчали. Но тот апрель стал месяцем самого зловещего выброса прошлого в атмосферу обновления.
И вместе с оптимистичными понятиями очищения, демократизации, гласности в наш повседневный обиход вторглись, выбросились физические термины — миллирентген, рад, бэр, мегакюри, которыми измерялись дозы облучения, и не только они. И, пожалуй, и доза нашего благодушия, само-возбуждающей эйфории по поводу «еще более дальнейших успехов».
МЕСЯЦ ЧЕРНОБЫЛЯ. НОЧЬ С 25 НА 26 АПРЕЛЯ 1986-ГО.
Тридцать один погибший, из них двадцать восемь — от острой лучевой болезни. Много? Мало?
Но при чем здесь арифметика? При чем здесь кощунственное «наука требует жертв», изреченное бездушным авгуром от академии? <...>
Как не надо нам и заводов, поставляющих АЭС некондиционное (то есть не удовлетворяющее ответственнейшим условиям) оборудование, и проектантов, рискующих людьми ради экономии, и операторов, способных допустить пять — семь непредставимых в одной цепи ошибок. И начальников, экспериментирующих в ситуации, где обязана решать только строжайшая буква правил.
Многое в трагическом отсеке Чернобыля нам не надо. Но, может быть, больше всего не надо трусливого беспамятства.
«Не надо ворошить прошлого», «не надо шевелить больной зуб» — до чего знакомые и до чего надоевшие заклинания!
Нет в них различенья «ворошить» от «диагностировать». Но попробуйте без точного, беспощадного, многофакторного диагноза лечить какую бы то ни было боль — хоть физическую, хоть социальную.
«Спор о прошлом решает будущее», — ответил неграмотным оппонентам историк Ю. Афанасьев.
Для нас же уже и год — «прошлое». И многие месяцы провалялись на полках четыре фильма о чернобыльской беде, многие инстанции измучивали их бесконечным списком поправок.
В апреле и мае фильмы всё-таки вышли в телеэфир и на киноэкран. И начали своё дело выработки нового мышления, отмеренного резкой чертой катастрофы.
Их четырёх лент выделил бы две: «Чернобыль: два цвета времени» (авторы Л. Мужук и Х. Салганих, «Укртелефильм») и «Колокол Чернобыля» (авторы В. Синельников и Р. Сергиенко, ЦСДФ), уже показанный на кинофестивале в Западном Берлине.
Обе — прекрасная опора для суждений о новом мышлении, которое обязано заместить те вялые «умственные процессы», что были у нас в ходу.
Все чернобыльские ситуации после аварии были внештатными, как принято говорить в космическом обиходе. Нешаблонными, драматичными, требующими абсолютной новизны подхода.
В «Двух цветах времени» отлично сняты эпизоды, в которых «сходят с ума» современнейшие электронные роботы: не выдерживают высокого фона радиации. Не помогает и свинцовая защита. И нужно вырваться из круга привычного, довлеющего мышления, найти принцип действия даже в «хламе» давно отторгнутых, казалось, идей. Так заработали роботы на старинных релейных устройствах, без хитроумной и, оказывается, хрупкой электроники.
Но это только пример иного технологического мышления. Новое же рождалось и в самом стиле послеаварийных работ. Этот стиль отвергал иерархию, утверждал равенство в поиске — монтажника и председателя государственной комиссии, учёного и бойца стройбата. Это было то самое неформальное объединение умов, которое рождается неординарной ситуацией, работает и самоуправляется столько, сколько нужно для дела, распускается, выполнив задачу, а в нужный момент снова вот так же спонтанно возродится. Если хотите, прекрасная модель для новой экономики, управления, даже, например, и для театрального дела, как и многих других.
Такое давалось со скрипом и скрежетом. В августе, когда ситуация уже полностью контролировалась, снова поднялась гидра бумаготворчества, постылой бюрократизации — и об этом честно рассказал фильм. И всё-таки вера во внештатную инициативу, свежесть решений, свободу волеизъявления и самоуправления — один из существеннейших уроков, извлекаемых из ликвидации беды. Быстрые разумом нектоны сыскались во времена споро, много, дерзко.
«Колокол Чернобыля» берет, на первый взгляд, совсем другую сторону происшедшего (хотя и не обходит работ на 4-м и 3-м блоке). В. Синельникова и Р. Сергиенко занимает эмоциональный, нравственный фон трагического события: судьбы людей, эвакуированных из зоны в 30 километров. Но именно лишь на первый взгляд — к новому мышлению это не имеет отношения? Без «человеческих эмоций» никогда не было, нет и быть не может человеческого искания истины (Ленин).
Мир открытых страстей захлёстывает нас в ленте: горя и невероятной потерянности душевной перед лицом неведомой и невидимой беды, гнева на разгильдяев, глубокого проживания всей предшествующей своей судьбы, в которой были и тяжкие военные невзгоды, и счастливый достаток, добытый трудами.
Погружаешься в этот мир, и какая-то новая страсть овладевает тобою. Может быть, страсть (не просто слабое чувство) вины перед этими стариками и старухами, от которых, право же, грешно требовать нового мышления, в отличие от нас, пребывающих в поре зрелой и юной дееспособности.
В этом-то и всё дело. Вина, жгучий стыд, раскаяние — такие же движители нового мышления, как и таинственные биопроцессы мозга. Не пережив стыда за собственное благодушие, попустительство злу, не обретешь и необходимости жить, работать и мыслить по-новому. Это — conditio sine qua non — то самое непременное условие, которое единственно может противостоять «некондиционному» мышлению, оборудованию, управлению.
Вот так смыкает «Колокол Чернобыля» человеческие страсти с человеческим исканием новых истин.
...Есть у Чехова предложение повесить над дверью каждого счастливого молоточек, напоминающий о горе других. Здесь же не молоточек — колокол. Тот, о котором не спрашивают, по ком он звонит. И звон его — не погребальный, не глухо безнадежный, а упреждающий, сзывающим, как рельс на пожаре. Будящий то новое мышление, без которого нам и шагу не ступить в завтра.