«Антониони говорил мне спать меньше»

«Антониони говорил мне спать меньше»: узбекский мастер Али Хамраев о своей невероятной карьере Узбекский авторский режиссёр Али Хамраев за шесть десятилетий работы снял более двадцати фильмов — игровых и документальных. Получив образование в Москве, он выстроил независимую режиссёрскую карьеру в родном Ташкенте, параллельно работая в Таджикистане и Афганистане. В его фильмографии соседствуют жанровые картины и артхаусная классика — такие фильмы, как «Человек идёт за птицами» (1975) и «Я тебя помню» (1985). Мы пообщались с Хамраевым по электронной почте и расспросили его о жизни молодого режиссёра, советах Феллини и Куросавы и борьбе с советской цензурой.

Klassiki: Ваша режиссёрская карьера началась в шестидесятые годы. В каком состоянии тогда находилось узбекское кино — каков был профессиональный уровень кинематографистов? И чем условия работы в Ташкенте отличались от условий, в которых работали режиссёры в Москве или Ленинграде?

Али Хамраев: В 1960-е годы узбекское кино начало выходить из кризиса, заложенного ещё при Сталине. Все знали, что Сталин лично «благословлял» всего 10–12 фильмов в год — работы элиты советского кинематографа: Сергея Эйзенштейна, Всеволода Пудовкина, Александра Довженко, Михаила Ромма. В Узбекистане же режиссёрам предписывалось снимать документальные и научно-популярные фильмы, а не игровые: прославлять жизнь в солнечной республике, рассказывать о борьбе с вредными методами сбора урожая или о правилах пользования общественным транспортом. После смерти Сталина, в период, когда Хрущёв увеличил финансирование и допустил появление нового, художественного кино, старые, озлобленные режиссёры продолжали снимать примитивные фильмы с театральной актёрской манерой и лакированным изображением действительности — картины о борьбе хорошего с ещё более хорошим.

Но жизнь шла вперёд, и пришло новое поколение кинематографистов — молодые режиссёры, учившиеся в Москве или в Ташкентском театральном институте, осмелившиеся порвать со старыми традициями. Их фильмы отличались высоким профессионализмом, поэтичностью, использованием современных приёмов, заимствованных у мастеров мирового кино. Это были Шухрат Аббасов, Эльёр Ишмухамедов, Дамир Салимов, Учкун Назаров, Камара Камалова, Равиль Батыров, Мелис Абзалов.

В то время крупные фигуры советского кино сотрудничали с узбекскими режиссёрами и помогали им: Андрей Тарковский, Фридрих Горенштейн, Андрей Кончаловский, Кира Муратова, Геннадий Шпаликов… В Узбекистан начали работать актёры, художники, операторы, прошедшие школу выдающихся педагогов Москвы и Ленинграда. Например, Хатам Файзиев, оператор многих моих фильмов, учился в Москве у великого Александра Гальперина.

В Узбекистане 1960-х годов — как и по всему СССР — режиссёр был фигурой безусловного авторитета, которому подчинялось всё и вся. Для массовых сцен в моём фильме «Необычайный комиссар» в моём распоряжении было 2500 солдат, генералов и лейтенантов, выполнявших мои команды. При этом мы снимали на советскую плёнку низкого качества, громоздкой техникой, скопированной с американских и немецких камер. Самым мучительным было то, что — как это часто случалось — сценарий, а иногда и уже готовый фильм, нужно было утверждать сначала в Ташкенте, а затем ещё и в Москве. Я помню, как вернулся из Москвы в Ташкент, совершенно без сил, после пятого показа фильма «Триптих» — очередного после очередных правок. Я пришёл домой, выпил стакан водки, лёг лицом к стене и сказал себе: «Ну что ж, Хамраев, ты наконец-то добил свой многострадальный фильм… Поздравляю, вот тебе “Оскар”!». Я снял 20 игровых фильмов — значит, у меня 20 «Оскаров»…

В каком-то смысле условия нашей работы были абсолютно такими же, как у режиссёров Москвы и Ленинграда: мы все находились под гнётом жестокой цензуры, зависели от прихотей редакторов и чиновников. Один московский редактор, Антон Сегеди, которого направили работать в Узбекистан, сидел у меня дома за стаканом водки и тарелкой плова и откровенно сказал:
«Хамраев, ты умный человек! Неужели ты не понимаешь, что я всего лишь цепной пёс коммунизма? На кого скажут — на того и лаю…»
В итоге Антон уехал в глубинку и занялся разведением своей удивительной коллекции орхидей.

K: На платформе Klassiki мы показываем три ваших фильма 1970–80-х годов. Какие советские и зарубежные режиссёры оказали на вас наибольшее влияние в тот период?

А: Тогда, как и сейчас, на меня влиял весь мир классической культуры: литература, живопись, музыка — и, конечно, кино. Я дружил с Тарковским, с Параджановым, с Алексеем Германом, с Кирой Муратовой; мы часто разговаривали, делились мыслями о нашей любимой профессии. В 1956 году, в киношколе, я впервые увидел «Расёмон» Акиры Куросавы — этот шедевр стал для меня постоянным ориентиром в творчестве. Затем были фильмы Чаплина, Джона Форда, Альфреда Хичкока, Федерико Феллини, Микеланджело Антониони, Ингмара Бергмана, Орсона Уэллса, Сатьяджита Рая и многих других. С некоторыми из этих маэстро я был знаком лично. В моём блокноте до сих пор записаны их советы — они не раз помогали мне и в жизни, и в работе.

Акира Куросава: «Если ты снимаешь сцену с дождём, он должен лить как из ведра».

Федерико Феллини: «Не думай о зрителе, когда снимаешь фильм. Самое важное — чтобы он понравился твоей жене и ближайшим друзьям».

Микеланджело Антониони: «У меня для тебя два совета: береги пищеварение и спи меньше».

Сергей Параджанов: «Запиши: Хамраев умеет делать всё — он даже телефонный справочник сможет превратить в фильм!»

K: «Я тебя помню» — очень автобиографичный фильм. Почему для вас было важно пойти этим путём? Сложнее ли снимать кино о собственной жизни, чем о жизни других?

А: В 1973 году в лесах под Смоленском я нашёл могилу своего отца — Иргаша Хамраева, сценариста и актёра довоенного узбекского кино, младшего лейтенанта, ушедшего на фронт на втором месяце немецкого вторжения в СССР. У меня было лишь извещение о его гибели, но добрые люди помогли найти место захоронения.

Через две недели я был в Восточном Берлине с Тарковским: он показывал «Андрея Рублёва», а я — «Седьмую пулю». Конечно, я рассказал ему о поисках могилы. Мы выпили бутылку водки в память об отце, и Тарковский заставил меня поклясться, что я сниму фильм об этом путешествии. Осуществить этот замысел я смог лишь в 1985 году. К тому времени Андрей уже жил за границей и вскоре умер. Он так и не увидел фильм, снятый по его строгому наказу.

Фильм запретили в Узбекистане. Я писал Горбачёву, затем — на партийный съезд. В Ташкент прилетела комиссия Союза кинематографистов во главе с Сергеем Герасимовым — тем самым, который преподавал моему отцу во ВГИКе в 1930 году. В итоге фильм показали в СССР, и я ездил с ним по всему миру, в то время как в самом Узбекистане его ещё никто не видел.
Автобиографический фильм ставит перед режиссёром те же задачи, что и любой другой: герой всегда живёт среди людей, всегда существует в конкретном времени, всегда проходит через конфликты и испытания. Для меня здесь нет принципиальной разницы.

K: Как и многие ваши фильмы, «Человек идёт за птицами» опирается на эстетику, историю и мифологию Узбекистана и других культур Центральной Азии. Как вы решали задачу создания кино с узбекской оптикой, которое при этом было бы понятно широкой советской и международной аудитории? Как вы находили баланс — например, в «Я тебя помню», где речь идёт о напряжении между русским и узбекским опытом войны? Или в «Телохранителе» — блестящем примере «красного вестерна», но при этом фильме с глубоким интересом к деталям центральноазиатской жизни?

А: «Человек идёт за птицами» стал для меня поразительным путешествием в неизвестность — ничего подобного я раньше не снимал. Директор студии «Узбекфильм» предложил мне возглавить проект после того, как предыдущего режиссёра уволили. Я прочитал потрясающий сценарий Тимура Зульфикарова — таджикского поэта и сценариста — и был захвачен: это невероятно, но как это снимать? Сценарий представлял собой чистую мифологию средневековой Центральной Азии, написанную в возвышенно-поэтическом ключе. Я понимал, что мне нужна сильная команда — и я её нашёл. Оператором был украинец Юрий Клименко, декорации строил бухарский еврей из Самарканда Эммануил Калантаров, костюмы создавал Рустам Хамадов. Мы снимали во все четыре времени года. В советское время это было возможно — сегодня продюсер стал бы экономить и заставил бы использовать компьютерную графику. Мы изучали восточные миниатюры, разыскивали руины средневековых крепостей, вставали в четыре утра, чтобы снимать рассвет. (Можно было снимать закат, но Клименко сказал, что вечером природа выглядит уставшей — и я с ним согласился.)

Когда мы привезли фильм в Москву, меня обвинили в «параджановском символизме» и потребовали вырезать финальную сцену, где старик учит мальчика фехтовать саблями.

«Зачем вы показываете, как молодёжь размахивает оружием?» — кричали они.

Я ответил, не моргнув глазом: «Финал одобрил директор “Узбекфильма”! Он сказал, что молодёжь нужно учить владеть оружием. В конце концов, Китай у нас под боком…». С «Я тебя помню» мне пришлось израсходовать все силы на борьбу с цензурой. Меня — сына таджикского отца и украинской матери — спрашивали:

«Вы, может, и узбек, но почему вы показываете русских в таком плохом свете? Не забывайте, что русские — наши старшие братья! Почему из окон поезда видны только пустые казахские степи? Казахи обидятся! Почему в вагоне-ресторане подают Pepsi? Поставьте лучше узбекский лимонад…». На дворе был 1985 год, перестройка уже шла — но, очевидно, до Узбекистана она ещё не добралась.

«Телохранителя» я снимал в Таджикистане. Там ко мне относились хорошо — знали, что я таджик по происхождению. Когда у меня возникали конфликты с руководством в Узбекистане, я просто уезжал туда. Я написал сценарий «красного вестерна» на материале Гражданской войны, но не мог подобрать актёров на главные роли. Однажды в Москве я рассказал об этом Тарковскому — тогда он заканчивал «Сталкера». Он позвонил Анатолию Солоницыну и Александру Кайдановскому: «Ребята, поезжайте к Хамраеву в Среднюю Азию, поешьте его плова, повеселитесь с ролями, заработаете денег…». Мне помог и Джон Форд — своим бессмертным «Дилижансом». И Куросава — «Расёмоном». Все мои учителя и кумиры живут для меня в своих великих фильмах. Они всегда со мной.

Беседу вёл Sam Goff

«“Antonioni told me to sleep less”: Uzbek maestro Ali Khamraev on his unlikely career»