Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Пейзаж до и вне битвы
Михаил Трофименков о фильме «Сады скорпиона»

«Танки агрессора на дно» — этим рисунком советского художника Бориса Пророкова открывал «Альфавиль» Жан-Люк Годар. Рисунок появился и в конце «Садов Скорпиона» Олега Ковалова. Он словно точка отсчета: дальше может действовать межгалактический шпион — уничтожать возникший из тоталитарного сна тридцатых город будущего. «Сады Скорпиона» — описание Альфавилля или Метрополиса до его падения, пейзаж до и вне битвы.

Историческое время начнется позже, с разрушением города, а пока Ковалов рисует время мифологическое, картину великолепной гармонии массового сознания. Иронический эпиграф к фильму — «парад славы советского кино» в Москве конца пятидесятых годов. Грузовики со статистами, изображающими то Чапаева за пулеметом, то моряков «Потемкина». «Сады Скорпиона» — это тоже «парад славы советского кино». Его цвета: синефильская любовь к кинематографу (Олег Ковалов — первый в России историк и теоретик кино, специалист по неизвестному советскому кино, ставший режиссером) и экзистенциальное отвращение к реальности, этим кинематографом выстренной. В фильме нет ни одного кадра, снятого самим Ковалевым, а есть только ювелирно смонтированная мозаика из многих десятков фильмов шестидесятых (в основном) годов. Несмотря на эту мозаичность, фильм рассказывает в ретро-интерьере едва ли ни самую вразумительную в современном советском кинематографе историю: историю любви (в той мере, в какой все истории на земле — истории любви) и историю сомнения.

Слово «шестидесятник» означает для Советского Союза совсем не то же самое, что для европейцев (если европейскими «шестидесятниками» считать радикально настроенную молодежь). Советские шестидесятые, начавшиеся где-то в середине пятидесятых и растянувшиеся до вступления танков в Прагу, — это социальный романтизм и грубовато-умиленное отношение к жизни, академический авангардизм, радостное безвкусие, наивный пафос. Будапештские повстанцы, стиляги, осваивающие технику уличного боя и мелькающие в «Садах Скорпиона», были почти вытеснены массовым сознанием, но это — скрытое отчаяние эпохи, глухая угроза. Олег Ковалов не «разоблачает» прошлое, он терпеливо помогает растворившемуся в быту мифу вспомнить себя, фаршируя расчлененный перемонтированный шпионский фильм эпохи глобальной охоты на ведьм цитатами, цитатами, цитатами — из хроники, из мультипликации, из научно-популярного кинематографа 25-летней давности. Он, может быть, неожиданно для себя (тяготеющего к идеализму шестидесятых) открывает в них метафизические глубины, слегка отравленные постмодернистской иронией восьмидесятых. Из танкистов и школьников, пограничников и северокорейских легионов, раннего рок-н-ролла, эстрадных шуточек на колхозную тематику, галлюцинаций в пустыне и динозавров складывается странный мир, совсем не похожий на популярные социальные мифы. Этот мир находится в динамическом равновесии. Человеческие волны, массовые порывы, локальные успехи на фронте Добра и Зла (хотя и эти два понятия теряют под космическим взглядом Ковалова всякую значимость) подчиняются, как приливы и отливы. Луне и звездам. Они даже внешне похожи на вечно накатывающие и отбегающие волны: спускающиеся с барханов лохматые всадники, бегущие куда-то строители светлого будущего, спортсмены, выкладывающие своими телами лозунги. Сомнительные Добро и Зло ведут в этом мире бесконечную и не слишком яростную борьбу. Но мир настолько совершенен, что каждая вещь содержит свою прямую противоположность. Москва оборачивается то пылающим от страсти, лихим, поп-артистским Нью-Йорком (Московский фестиваль молодежи и студентов 1957 года), то столицей оруэлловского завтра (футурологическая анимация). Впрочем, мир Оруэлла — грязный, разрушенный. В садах Скорпиона — улыбки, счастье, чистота. Цветут сады, весенняя девушка продает вежливому ефрейтору почтовые конверты, заливаются псевдонародные музыканты. А американские шпионы ползут, летят, плывут через границу, чтоб отравить — усилиями трех резидентов, с целью выведать имя командира полка — ефрейтора Кочеткова. Не годаровские ли это космические частные детективы, разоблаченные в «Альфавилле»? Девушка Валя окажется профессиональным убийцей, седенькая бабушка — «старым, матерым волком», следователь КГБ — диверсантом по кличке «Сутулый».
Под обложкой романа из средневековой истории прячутся рожи динозавров, Хрущев размахивает над головой початком кукурузы, срываясь в рок-вокруг-часов. Равновесие прекрасного нового мира оказывается под угрозой, земля вертится в обратную сторону, дрожат стаканы на полках, накатывают танки, взлетают самолеты, а разум ефрейтора необратимо разрушается. Вместе с кошмарами-откровениями в фильм приходит цвет. Именно в цветных эпизодах открывается истина о роли созвездий в земных делах: съемки звездного неба отстраняют хронику безумной эпохи.

Второй, чаще всего используемый Коваловым фильм — учебно-воспитательная лента о кошмарах алкоголизма. Больные стряхивают с себя чертей и прячутся от невидимых убийц, принимают себя за Маяковского и Шостаковича. Румяные врачи лечат их гипнозом, твердят о вреде изнеженности, обещают вылечить, прописывают бодрость духа. Нет ли среди этих больных ефрейтора Кочеткова, потрясенного открывшимися истинами? Или вся шпионская одиссея привиделась ему между пивной и сумасшедшим домом? Или вся советская история — история борьбы с фантомами, пьяный морок, а массовое советское сознание — сознание параноика, охваченного манией преследования? Версию выбирает зритель. Ковалов только показывает. Его монтаж далек от монтажа манипулятивного, он не разбивает мира, а собирает его заново. А где-то в пустыне, вне территории Добра и Зла, ждет своего часа Скорпион, потому что его легионы приходят в последнюю минуту добить рухнувшую под тяжестью собственного совершенства эпоху.

Трофименков М. Пейзаж до и вне битвы // Сеанс. 1991. № 4.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera