Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
2023
Таймлайн
19122023
0 материалов
Поделиться
Я не понимаю, что такое извращение
О фильме — Алексей Балабанов

Ирина Любарская: Почему вы сменили название «Тихие люди» на намеренно провокационное «Про уродов и людей»? Ведь слово «урод» в русском языке все-таки сегодня маркированное.

Алексей Балабанов: В нормальном русском языке слово «урод» никоим образом не маркированное. Да, сегодня это слэнговое слово. Но в конце XIX века этого не было. Уродом называли человека, у которого есть какие-то физические отклонения от нормы. В данном случае это два мальчика, сиамские близнецы — они уроды. Фильм про них и про людей.

И. Л.: Есть такая точка зрения: искусство не может быть про что-то.

А. Б.: А я не уверен, что кино — это искусство.

И. Л.: Тем не менее этот фильм символичен вообще для русского искусства и для нашего кино последнего времени: уроды в нем выглядят людьми с вполне нормальными человеческими реакциями, а люди — сущими уродами.

А. Б.: А я именно это и имел в виду — только формулировал иначе. На самом деле все это для меня особого значения не имеет — это вы должны решать. А я ничего объяснять не буду. Не хочу. Совершенно бессмысленно объяснять, что ты имел в виду: просто в фильме есть люди, есть уроды, а дальше вы сами разбирайтесь, кто есть кто.

И. Л.: То есть вы снимаете картины-провокации?

А. Б.: Не знаю. Я это не называю провокацией. Но так или иначе я всегда снимаю радикальное кино: для меня, так скажем, каждый фильм является экспериментом. Я не могу снимать обычные драмы или мелодрамы — для меня это неорганично. Я с детства писал рассказы — странные такие, радикальные. Вообще всегда был против чего-то. Думаю, что этот пафос еще с советского времени у меня остался. Потому что когда-то я начинал с рок-н-ролла, снимал фильм про свердловских рок-н-ролльщиков в 85-м году, когда их еще запрещали, и меня тогда давили, душили, пинали. И, собственно, отчасти кино мое рок-н-ролльное.

И. Л.: Ну, а критики его называют эстетским.

А. Б.: В современном кино эстетствовать трудно. И я совсем не считаю свои фильмы эстетскими. Просто мои картины не были скучными. За исключением, наверное, «Счастливых дней», но тогда у жизни ритм был другой. Сегодня, конечно, этот фильм кажется слишком длинным. Время меняет ритм, я вижу эти изменения. Эстетство здесь ни при чем. Кафка и Беккет мне нравились потому, что они не имели совершенно никакого отношения к реальному миру. Самое интересное для меня — это создать абсолютно искусственный мир с абсолютно реальными фактурами. Это работает: реальная фактура создает ощущение достоверности, и тогда условный персонаж вызывает у зрителей живые эмоции.

И. Л.: Кстати, о реальной фактуре. В начале фильма «Про уродов и людей» главный герой проходит миграционный контроль. Откуда он приехал?

А. Б.: Откуда-то. Он приехал, а все остальные уехали, вот и все, такая идея. Понимаете?

И. Л.: То есть он приехал, и поэтому все уехали?

А. Б.: Нет, все уехали раньше, а он приехал. Вот начинается фильм с того, что человек приехал в русский город. Некий чужой человек, по имени Иоганн, не русский. И он привез с собой вот такое странное дело производство порнографических открыток. И растлил две хорошие чеховские русские семьи.

И. Л.: Вы можете о себе сказать: я — патриот?

А. Б.: Могу: я — патриот, я очень люблю родину. Я вообще-то противник заграницы, несмотря на то, что я мог бы там очень хорошо жить: я знаю языки, мне много раз предлагали там работать. Но там я себя чувствую некомфортно. И главное: я твердо уверен, что будущее за Россией. Я также хочу, чтобы все поняли: Россия — это не только Москва и Петербург. Вернее, Москва и Петербург — это уже давно не Россия.

И. Л.: Вы хорошо знаете другую Россию?

А. Б.: Я родился в Свердловске — теперь это Екатеринбург. Я пять лет учился в Горьком — теперь это Нижний Новгород. Я жил в Москве больше трех лет, потом переехал в Ленинград — теперь это Петербург В армии служил в Витебске и Прибалтике. Когда я работал ассистентом режиссера на Свердловской киностудии, то объехал всю страну не по одному разу: студия была ответственна за весь сибирский регион и дальше — от Урала до Сахалина. Так что я немножко знаю, что такое Россия. И это знание дает мне право думать, что Россия очень мощная страна и за ней будущее. Если по Америке едешь-едешь и все время проезжаешь поселки, городки какие-то, пространство, застроенное домиками, то по России сколько ни едешь, все время леса, леса, озера, реки, луга.

И. Л.: Но в ваших-то фильмах этого пространства нет.

А. Б.: Нет. Ну и что? Я не могу отразить все, что я знаю о мире, в одном фильме. Только часть. У меня есть несколько наметок сценариев, где есть это пространство, но их невозможно реализовать на то количество денег, которое у меня есть. Мы занимаемся малобюджетным кино. На то, что стоил мой фильм, у вас в Москве и короткометражку снять нельзя. ‹…›

И. Л.: Иоганн, сыгранный Сергеем Маковецким, интересно обращается с оружием: как-то быстро его выхватывает, даже не выхватывает — оружия как бы нет, просто раздается хлопок, и человек исчезает. А сам Иоганн при этом остается равнодушным.

А. Б.: Абсолютно равнодушным.

И. Л.: То есть это абсолютно отрицательный герой?

А. Б.: Нет. Ну как может быть отрицательным герой, который влюбился? Человек, который страдает, не может быть отрицательным героем. Даже если он несет зло, страдание все равно придает ему что-то позитивное, хорошее. Я бы так сказал: когда человек начинает страдать, он перестает быть злодеем, потому что сам понимает, что такое боль и зло.

И. Л.: Почему из всех тем первых эротических фотографий вы выбрали садомазохизм? Ваши герои что, все импотенты? Это у них какая-то компенсация за свое внутреннее уродство?

А. Б.: Вы задаете вопрос, будто мой фильм имеет отношение к реализму. Условный мир требует крайних проявлений. Я выбрал эту форму любви как единственно возможную для героев, потому что другую они не знали. Вы все-таки хотите, чтобы я вам фильм рассказывал. Хорошо. Я тупо начинаю объяснять: Маковецкий играет человека, который таков по природе, он привносит свою форму любви в другие семьи, где люди круглей картошки ничего не видали — ну им это и понравилось… Когда я впервые увидел эти фотографии, они показались мне очень забавными, необычными, странными, красивыми.

И. Л.: Именно в таком порядке?

А. Б.: А какое это имеет значение?

И. Л.: Сначала вы увидели извращение, а потом эстетику.

А. Б.: Я не понимаю, что такое извращение. Сегодня же никто не говорит, что гомосексуализм — это ужасно. А почему тогда говорить, что мазохизм — это страшная беда? Я убежден, что это вещи нормальные, хотя ни одну из этих форм любви не практиковал. В мире принято, что вот это — плохо, а это — уже не плохо, а это — совсем хорошо. Если гомосексуалисты проходят маршем по Европе, то почему мазохисты должны в угол забиваться? Люди просто не хотят задумываться над тем, что есть разные формы любви.

Да, теперь я понял вопрос про порядок: я выбрал для фильма эту форму любви, потому что это очень необычно, из-за моего радикализма опять же. Форма моего фильма показывает эстетику такой любви. И тогда получается, что по сюжету это совершенно обычный любовный треугольник, простая и даже примитивная история. Только для нее найдена другая форма показа.

И. Л.: Вы считаете, что общество, вырабатывая в процессе своего развития рзличные табу, убивает таким образом человеческую природу?

А. Б.: В процессе развития? Вот этого я не понимаю: никакого развития человечества нет, его никогда и не было. Человек какой был, таким и остался. Происходит только технический прогресс, изменяются формы существования человеческого тела. А само человеческое тело, его животные свойства не меняются. Я считаю, что эволюции нет. И я не поклонник дарвинизма.

И. Л.: Значит, вы религиозны?

А. Б.: Да, я православный человек.

И. Л.: Но православие — это все-таки очень табуированная форма сознания.

А. Б.: Ну, не знаю.

И. Л.: Ведь в нем есть понятие греха?

А. Б.: Давайте не будем говорить на эту тему — это личный вопрос. Каждый человек сам ответит за свои поступки.

И. Л.: Но я же не о вас лично говорю, а о ваших героях. Ведь все ваши герои пытаются нарушить табу.

А. Б.: А герои Достоевского или Сологуба не нарушают табу?

И. Л.: Они несут за это наказание.

А. Б.: Вы откуда это знаете?

И. Л.: Из литературоведения. А вы закладываете идею наказания в своих героев?

А. Б.: Ну как по-вашему, разве герой Маковецкого не наказан?

И. Л.: Мне кажется, он ведет образ жизни, который его устраивает.

А. Б.: Но его бросила любимая девушка, и он покончил жизнь самоубийством.

И. Л.: Простите, но мне в голову не пришло, что эти красивые кадры, где он уплывает на льдине, говорят о самоубийстве! Тогда поясните еще один момент: розги у вас какие-то особенные, почему они не оставляют никаких следов?

А. Б.: Как вы думаете?

И. Л.: Никак не думаю.

А. Б.: На самом деле, они оставляют следы. Причем очень сильные. Просто когда кадр длится недолго, они появляются позже, не в кадре. Можете попробовать.

И. Л.: При случае непременно.

Баланов А. Греховные помыслы [Интервью И. Любарской] // Premiere. 1998 № 8. Сентябрь.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera