Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Родина-мать зовет
О фильме «Яр» как паре к  Грузу 200»

Повесть Есенина «Яр» начинается сценой охоты и заканчивается убийством. Это, в общем, канонические атрибуты мужского — снежный ветер, горячая кровь, движение… Кино Разбежкиной — совсем другое, очень женское, утверждающее хтоническую неподвижность и вялую, но цепкую хватку Родины-матери, не отпускающей протагониста — бывшего крестьянина, а теперь вольного охотника Карева, — который весь фильм пытается перебраться с яра на другой, пологий берег реки. ‹…›

Здесь ни огня, ни даже тления. Куда ни ступи-либо влага, либо почва. Иными словами — болото, которое затягивает беглеца Карева в бесконечное хождение по окрестностям своей постылой деревни, по лесам, мельницам и пьяным посиделкам. Все разговоры тут так или иначе приходят к омутам и круговоротам, где тонут незадачливые путники, — прозрачная метафора для обозначения состояния, в котором оказался и наш беглец.

Правда, иногда медленный, склоняющий в нехорошую, тяжелую дрему круговорот безвременья, в котором крутится Карев, начинает запинаться. То вдруг в ускоренном ритме, словно в кинозарисовке советского ТВ, пронесутся куда-то облака, то речной пейзаж с рыбаками явственно покроется полосами видеоразвертки — словно именно на этот секундный эпизод Разбежкиной и не хватило пленки. Конец фильма тоже, в общем, не конец, — вроде бы все-таки уезжающий из родных мест Карев мгновенно то ли засыпает, то ли умирает на телеге после странного звука, больше похожего на хруст сломанной колесом ветки, чем на выстрел. Эта сцена, вместо того чтобы замкнуть круг безысходности, который до того так ровно и старательно очерчивала Разбежкина, вызывает вопросы практического характера: кто стрелял? где спрятался? куда попал? И эти вопросы отвлекают зрителя от размышлений над природой замечательно нарисованного тут русского характера и темперамента. То есть от того, что, кажется, и составляет главную цель картины.

В конкурсе «Кинотавра» «Яр», фактически проигнорированный как жюри, так и прессой, выглядел естественной парой «Грузу 200». И странно, что все те пламенные и правильные слова, которыми критика пыталась прорвать блокаду замалчивания вокруг сурового кино Балабанова, не достались картине Разбежкиной. Сработанной, к слову, гораздо тоньше. А ведь оба фильма пытаются разобраться (или расправиться?) с настоящим, безжалостно сбивая глянец с прошлого. Балабанов лупит по новому мифу о советской «Империи Добра», фильм Разбежкиной — по старой сказке о колбасно-березовом рае «России, которую мы потеряли», по шмелевщине и фофудье. При этом понятно, что настоящая мишень тут — не старый порядок, а миф о национальном духе. Вот в самом начале фильма в жирную грязь падает поп. И это, конечно, очень, очень непатриотично.

Особенно по сравнению с предыдущим «русским экспериментом» Разбежкиной, фильмом «Время жатвы». В 2004 году эта трагикомедия из жизни колхозников, обороняющих переходящее красное знамя от домовых мышей, получила приз ФИПРЕССИ на ММКФ. Между тем мало кто из моих знакомых высидел «Время жатвы» до конца. Авторская интенция тут в точности совпадала с официозной трактовкой слов «любовь к Родине» (тогда, вспомним, уже начали сочинять «русскую идею», но на дворе еще не прекратили существование Советы), а «фестивальность» картины носила совершенно матрешечный характер и воспринималась как род exploitation.

«Яр», конечно, тоже фестивальное кино — но совсем другого уровня. Своей плавающей композицией, презрением к таймлайну (время здесь и вправду нелинейно), отказом проговаривать те сюжетные связи, которые можно установить интуитивно, своим местами чрезмерным, показным, практически театральным драматизмом фильм обнаруживает определенное сходство с ориентальным кино. Ударные находки режиссера: пение песен с непрожеванным картофелем во рту, прикуривание от циклопических сисек, обстоятельно показанная попытка аборта при помощи соскобленной со спичек серы, и монолог вора Аксютки с невесть откуда извлеченной морковкой, которую тот ломает, словно шею попавшейся ему богатой странницы, — все это скорее образы южнокорейской, чем европейской поэтики.

Разбежкиной удалось продраться сквозь неровную и шершавую как наждак есенинскую прозу, через все эти густые заросли народного языка типа «морочный ушук ледяного заслона» собственно к фабуле. Она-то у Есенина натужно кряхтела под грузом этнографических подробностей и выглядела очень вымученно, — в есенинском «Яре» скорее читалась драма осваивающего ремесло писателя, чем драма народа.

В фильме же историчность без труда становится актуальностью. Колоритные мокрые картузы, удручающе серое сукно одежд, баре с ручными фазанами, мужики с просветленными лицами и неопрятными бородами, мелковатый сивушный угар и гниды в голове без труда экстраполируются на сегодняшний день и, собранные вместе, составляют своего рода пасквиль на русскую жизнь. Тут как-то само собой разумеется, что прямо сейчас люди с ровно такими же лицами если не идут всем обществом бить барина, то уж точно так же пьют, ломают друг другу шеи за пришитые к подкладке ассигнации и просто без повода маются стабильной безысходностью и бредут потом к омуту — Родина-мать зовет.

Корецкий В. Родина-мать зовет // Сеанс. 2007. № 33–34.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera