Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Балет в 11 лет
- Как в вашей голове рождается музыка?
© The Hollywood Reporter, 2017. Фото: Андрей Ковалев

Когда вы впервые осознали, что у вас есть композиторский талант?

Есть талант или нет, сам человек понять не может. Это решают те, для кого он творит: пишет картины, музыку, книги… И еще определяет время. Бывает, что-то кажется потрясающим, а проходят годы, и думаешь: какой ужас, как могли этим восхищаться? Вообще, талантливым должен быть не автор, а его произведение. Ведь иногда вроде и глаз у него горит, и сочиняет вдохновенно, а произведение получается вялое и никому не интересное. Талант — это нечто, безусловно, таинственное, и даже признанному его носителю недоступное для определения. Он сам не знает, как у него все получается. Никто не сможет вам объяснить, как вдохновение приходит и уходит. И какие это страшные муки, когда только что оно было, а потом раз — и ушло. И ты остался ни с чем.

Так или иначе, первое масштабное свое произведение — балет «Кот в сапогах» — вы написали в 11 лет!

Да, с этим балетом, собственно, я и пришел к своему будущему учителю Араму Хачатуряну (композитор, народный артист СССР, автор произведений, среди которых балет «Спартак». — THR)… Я начал сочинять в семь лет, а уже через год профессионально изучал композицию. Балет «Кот в сапогах» существовал только в клавире. Инструментовал я его к своему 60-летнему юбилею, и тогда же он был первый раз исполнен в Большом зале консерватории. Не скрою, волновался и был тронут, что публика его хорошо приняла.

© The Hollywood Reporter, 2017. Фото: Андрей Ковалев

В любом хит-параде отечественных мюзиклов одним из первых обязательно значится ленкомовская постановка рок-оперы «Юнона и Авось». Притом что количество известнейших произведений, вышедших из-под вашего пера, огромно. А когда вы их создавали, понимали, что творите историю?

Я недавно книжку дописал «Коридор для слонов», где в том числе все про «Юнону и Авось» есть. Не столько даже про создание, сколько про ее дальнейшую судьбу. Я считал, что пишу в стол, никогда опера не будет поставлена. Что стихи Вознесенского и сюжет совершенно несопоставимы с идеологией, царившей в стране. Все это было для меня источником колоссальнейшей депрессии. И путь к сцене, к признанию был очень непростой. Даже когда мы сочиняли песни к «Буратино», которого показали на Новый год, в замечательное время, — и то не знали, какая будет реакция. А потом вдруг пошли благодарные отклики…

А в чем разница в подходе к мелодиям, которые пишутся для детей и взрослых?

Никакой разницы нет! Скажу больше: я никогда не писал музыку специально для детей. Что детского в песне Кота и Лисы из того же «Буратино»? Или черепахи Тортиллы? У меня там рок-группа писалась, я в саундтрек джаз-рок вплел. И с песнями к «Красной Шапочке» — та же история. А почему нужно сюсюкать, упрощать? Детское — только потому, что написано к сказке, всего-навсего. Может быть, они таким успехом и пользуются по сей день, потому что в них на уровне музыки разговор абсолютно взрослый — без каких-либо скидок.

© The Hollywood Reporter, 2017. Фото: Андрей Ковалев

Как в вашей голове рождается музыка?

По-разному. Но надо работать — это очень важный момент. Потому что бесполезно ждать, что ты просто так сядешь, выпьешь чашку кофе, посмотришь в окно, и тебя осенит… Надо вкалывать и не бояться, как вам сказать… плохих вариантов. Я, когда сочиняю, обязательно сразу же записываю все свои идеи в компьютер — уже в виде нотного материала. Сейчас же есть программы, в которых можно играть, — и все это фиксируется в виде звуков и нот. А потом сажусь в кресло и оцениваю это со стороны, уже как слушатель. И тогда намного понятнее становится, возникла ли та зацепка, которую можно дальше потянуть и что-то получить. А идея может прийти где угодно — за рулем машины, во время обеда или разговора, — мозги продолжают работать даже во сне. Тут же бросаешься фиксировать как-нибудь, пока не забыл. Вот недавно в гостинице в Будапеште что-то записывал на салфетке — компьютера под рукой не было. Ну а что, не буду же я в телефон петь?

Ваша рок-опера «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» пережила пять основных инкарнаций. Первая — ленкомовская постановка 1976 года. Вторая — одноименный фильм 1982 года. Третья — двойной альбом, изданный фирмой «Мелодия». Четвертая — версия вашего театра 2007 года. И наконец, картина «Дух Соноры», работу над которой вы только что закончили. Почему описанная Нерудой история бандита и повстанца Мурьеты не дает вам покоя уже более 40 лет?

 В «Ленкоме» этот спектакль затевался как экспериментальный молодежный, чтобы показывать в фойе, — мы совершенно не рассчитывали, что он выйдет на основную сцену. То, что, в общем, получился успешный спектакль, было неожиданностью для всех. В том числе для властей, потому что это была рок-опера — чуждый советскому искусству жанр. У меня возник конфликт с Союзом композиторов — безнадежный и на долгие годы. Но удалось выпустить пластинку, причем с новыми исполнителями, было продано два миллиона экземпляров! На этом фоне судьба фильма Владимира Грамматикова уже не так интересна. Хотя там тоже все было непросто, как и со спектаклем моего театра. Дело в том, что, когда я в конце 2000-х поставил на сцене новую версию «Звезды и смерти…», переводчик и автор либретто Павел Грушко запретил мне использовать свой текст. Дошло даже до судебной тяжбы, которую мой театр выиграл. И тогда я пригласил поэта и барда Юлия Кима, мы убрали из сюжета всю сказочность и метафоричность, которая была у Пабло Неруды (чилийский поэт, автор драматической кантаты «Сияние и смерть Хоакина Мурьеты». — THR), и рассказали реальную историю легендарного разбойника. То, что у нас получилось, считаю большой удачей, и посему, когда затеял проект по возрождению в России музыкального кино, в качестве первой работы выбрал именно «Звезду и смерть…», переименовав ее в «Дух Соноры» — просто чтобы людей не путать.

© The Hollywood Reporter, 2017. Фото: Андрей Ковалев

А как вы пришли к мысли, что пора самому ставить фильмы? В режиссуру в разное время подавались писатели, кинокритики, художники и даже модельеры, но композитор — это пока ново.

Все просто: у нас практически никто не занимается музыкальным кино — ни продюсеры, ни режиссеры. Ну нет никого, кому бы это было интересно сделать и кто умеет. Так что это вынужденная мера, и за это меня сильно ругают близкие, потому что спокойную, благополучную жизнь композитора я добровольно сменил на немыслимо тяжелые будни режиссера. Это такое легкомыслие с моей стороны! Но когда уже взялся, мне просто некуда было отступать. Назвался груздем — полезай в кузов. (Смеется.) Что такое киносъемочный процесс, я, конечно, представлял, но одно дело наблюдать за тем, как, скажем, Николай Лебедев снимает «Волкодава», а другое — самому руководить всей группой. Когда все это через тебя проходит, а у тебя средств настолько мало, что с ними сложно даже приблизиться к решению проблем, и все равно делать надо… А я ведь в итоге не только режиссер, но и продюсер, который клянчит деньги...

Где снимали?

На «Мосфильме». Это новый для меня и совершенно невероятный опыт — организовать работу ста человек, которые должны почувствовать твою волю. Через интонации, иногда через ругань, иногда через ласковые слова: часто важно подбодрить людей, похвалить, они тогда с большим вдохновением работают. Режиссер — это настоящий полководец, и без сильной воли ничего не получается. А мне надо было уложиться не только в бюджет, но и в сроки. Мы начали снимать 10 октября, закончили 19 ноября, то есть весь фильм сняли за месяц с небольшим.

Стандартные сроки для малобюджетного кино…

Да, но не для музыкального. В этом жанре увеличиваются и расход пленки, и временные затраты. Знаю, что кое-кто из чиновников заключал пари, на каком этапе проекта я сбегу. Считали, что не смогу совладать с теми вихрями, которые стихийно возникают в творческих коллективах.

© The Hollywood Reporter, 2017. Фото: Андрей Ковалев

Но вы же свой театр создали в 90-е, так что держать в узде ранимых художников умеете.

Вы правы, это была колоссальная школа: управление труппой, аренда помещений, контроль за строительством декораций, документооборот, аудит… На меня в 1998-м донос настрочили, и налоговая полиция ворвалась в наш офис, положила всех на пол, изъяла все документы за несколько лет. А я директор, то есть финансово ответственное лицо. Проверяли целый год — и ничего не нашли! Кроме одной квитанции с заправки, которую водитель потерял. До сих пор этим горжусь! Ох, чего только в 90-е не пришлось пережить! Я никуда не уезжал, оставался в России, боролся со всеми обстоятельствами. Но тем не менее удалось все — и театр сохранить, и съездить с ним в Америку на большие гастроли… Поэтому опыт был у меня. Кстати, практически на полгода свозить в 1994-м в Америку 60 человек, переправить через океан на пароходе 16 тонн оборудования — это я вам тоже скажу…

А что возили?

«Литургию оглашенных» — как раз ту постановку, над экранизацией которой я сейчас работаю.

Вот, кстати, силюсь понять и не могу: говорите, что взяться за постановку «Духа Соноры» было немного безумным решением, однако, едва закончив работу над ним, запустили аналогичный проект… И ведь еще и третий будет!

Изначально шла речь именно о трех фильмах. И деньги я искал сразу на три картины, каждая из них мне по-своему важна. Они совершенно разные: «Дух Соноры» — рок-опера, «Литургия оглашенных» — мистерия, а «Потерянный рай» — скорее больше к балету относится.

© The Hollywood Reporter, 2017. Фото: Андрей Ковалев

Надеюсь, несмотря на все трудности, с которыми вы столкнулись, радость творчества превалирует.

Так и есть! Кино оказалось азартнейшим делом! Потому что за съемками следуют монтаж, графика, и все это ужасно увлекательно. Как и ожидание реакции зрителей. Недавно показ проводили, и люди после него говорили: «Мы под таким впечатлением были, что потом пошли в кафе и сидели весь вечер. Просто не могли уйти сразу домой, нужно было все обсудить, переварить…» И это совсем не то же самое, что в театре: там один спектакль лучше сыграли, другой хуже, а тут зафиксировано. Я рад, что сейчас работа над фильмами встык идет: осенью сдали «Дух Соноры» и уже в феврале начали снимать «Литургию оглашенных». Причем нельзя сказать, что, раз это вторая картина, стало гораздо проще. Задачи другие, сложнейшие, надо же показать инфернальные миры, снять пение в раю, Голгофу, лагерный быт 1948 года… Там много чего переплетается, и уже даже не производственно, а чисто визуально это все совместить, чтобы не выглядело профанацией, ужасно сложно. Адреналин зашкаливает!

Вас послушать, вы так и на трех фильмах не остановитесь.

Вполне возможно! (Смеется.)

Александр Фолин. : «Съемки оказались азартнейшим делом» // The Hollywood Reporter

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera