Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
"Я всю жизнь провел в самоизоляции"
Если не изолируешься от общества, то и ничего не напишешь.

Евгения Кривицкая - Алексей Львович, вы прекрасно выглядите, бодры и энергичны. Вас не тяготят ограничения, которые на нас наложены?

Алексей Рыбников - Я всю жизнь провел в самоизоляции. Композитор – это такая профессия, если не изолируешься от общества, то и ничего не напишешь.

ЕК Эта весна оказалась особенно плодотворной, вы ведь завершили оперу по «Вой­не и миру» Толстого?

АР Не совсем так. Опера была закончена гораздо раньше, в трехактном варианте, с другой драматургией, партитура была не полностью инструментована. Теперь два действия, спрессованная форма, которая типична для моих музыкальных драм «Юнона и Авось», «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты». Переделка структуры потребовала даже обновление музыкального языка. Теперь основа – симфонический оркестр, академическое звучание с вкраплениями из других жанров: где рэп появится, где электронный ритм. Пение, конечно же, предполагается с микрофоном, чтобы певец смог передать все оттенки и нюансы человеческой речи.

ЕК В прошлых беседах мы с вами обсуждали вопрос названия этой оперы и тонкий момент «пересечения» с известным творением Прокофьева. Какое решение вы приняли?

АР Мы пробовали разные названия: «Князь Андрей», «Вой­на и мир». Сейчас у нас рабочий заголовок – «Живые картины времен Александра I и Наполеона», чтобы не путать с прежними. Окончательного решения я еще не принял, для меня это пока загадка. Так, впрочем, было и у Льва Николаевича Толстого – он мучился, перебирая варианты: и пословицу пробовал использовать, чего только не выдумывал… Конечно, все реагируют на название «Вой­на и мир», и когда я говорю с моими европейскими партнерами об этом сочинении, они очень активно откликаются: «Да, “Вой­на и мир” – это то, что нам интересно». «А как же опера Прокофьева, классика? – спрашиваю я. – Ведь это то же самое, что написать еще одного “Евгения Онегина” или “Пиковую даму”». Их, представьте себе, это не смущает. Так что не знаю – может, дальше действительно «Евгения Онегина» напишу (улыбается). А если серьезно, то роман Толстого неисчерпаем, можно сочинить десять опер, и все будут разные. Надеюсь, что мне удалось подобрать свой ключик к роману.

ЕК Можно вас попросить рассказать, какие сцены вы отобрали для либретто?

АР Конечно. Я следовал за Толстым: у меня, как и у него, все начинается со сцены в салоне мадам Шерер. Потом – Аустерлиц, я дописал Гимн Наполеону, которого не было в предыдущей версии оперы. Далее мы попадаем в Отрадное, где дана экспозиция образа Наташи, и затем – новогодний бал, где показана вся история любви Наташи и Андрея. Следом – сцена в доме Ростовых, сватовство, отъезд Андрея, ожидание Наташи – на этом вопросительном знаке и заканчивается первый акт. Во втором действии – театр, Бородино, смерть Андрея. А заканчивается все, как у Толстого: Пьер приезжает к Наташе, и в конце – маленький сюрприз для зрителей. Я отбирал эпизоды романа, работающие на образ князя Андрея: опера прежде всего про него и про любовь на фоне громадных катаклизмов. А из нового – добавлены документальные материалы: выдержки из дневников и текстов, которые писал Наполеон, а также манифест Александра I и его речь на площади в Париже в момент въезда русских вой­ск.

ЕК В Википедии написано, что перед тем, как приступить к работе над оперой, вы поехали в Венецию, чтобы там обдумать замысел. Это правда или исторический анекдот?

АР Я много раз бывал в Венеции, всегда с ­какими-то идеями, там прекрасно работается. Да и во всех моих поездках я не прекращаю думать о сочинении музыки, она постоянно звучит внутри меня.

ЕК А где вам лучше всего работается?

АР Приходилось сочинять в разных условиях. Сейчас могу сказать, что мне потрясающе работалось в моем загородном доме, где я с супругой в самоизоляции провел последние три месяца. Я стал ценить сосредоточенность. Ведь как бывает: звонок, отвлекся, поехал на встречу, а потом приходится настраиваться заново. А тут никто мне не мешал, я творил запоем и получал большое удовольствие. Чем я занимался? Начал писать новое сочинение по просьбе одного из наших выдающихся музыкантов. Работал над партитурой оперы. И записал демо-версию «Вой­ны и мира», где партии всех персонажей спел самостоятельно. Эта версия необходима как отправная точка для работы с актерами и творческой группой.

ЕК У вас есть домашняя студия для такой работы? Как вы технически сводили дорожки?

АР Это раньше нужны были большие студии, масса всяких аппаратов. Сейчас нужен компьютер – ноутбук Macintosh или Mac Pro, клавиатура Midi, наушники и все. У меня есть еще качественные внешние динамики, качественные микрофоны. Один такой комплект находится в Москве, другой – на даче, есть мобильный набор для поездок: где бы я ни был, могу сразу же воплотить любые идеи.

ЕК А как давно вы перешли в цифровой формат? Сейчас это модная тема, но для вас, как я понимаю, это естественный способ сочинения музыки.

АР Свой первый Macintosh я приобрел примерно в 1983-м, когда ездил в Англию на съемки «Юноны и Авось». С тех пор я работаю в цифровом формате – посчитайте, почти сорок лет. Я не знаю, кто сейчас переходит в цифровой формат, но для музыки это давно очевидно.

ЕК У вас есть, наверное, библиотека сэмплов, чтобы создать звучание симфонического оркестра в компьютере?

АР И много разных библиотек, с тембрами, штрихами. Но для этого уже существует наша базовая студия под Москвой, в Троицке, у моего сына. И все равно это не заменяет звучание живого оркестра. Мы создаем электронную модель для предварительного ознакомления с сочинением, чтобы после собрать музыкантов, сделать студийную запись, желательно даже на пленку. Возврат к виниловым дискам мне кажется очень правильным. Я даже хочу на пластинках выпустить ­что-то из своих сочинений. Потому что с цифрой, как мы видим, бывают проблемы: возникают искажения, исчезает часть информации, носители перестают читаться. Получается, что компакт-­диски, которые мы считали вечными, таковыми не являются. А с механическими носителями проблем нет – их поставь, они так же и звучат, как сто лет назад.

© Из личного архива Алексея Рыбникова. В домашней студии, середина 1980-х

ЕК Я вижу, у вас есть даже патефон для старинных пластинок. Он работает?

АР Да. И не один такой аппарат. Ставишь на него старые пластинки, и они все звучат. Нужна хорошая иголочка и все. Поэтому мои фильмы, снятые на цифру, по законам Госфильмофонда существуют и в обязательной копии на пленке, и на видеокассетах в разных стандартах.

ЕК Вы меня опередили, упомянув о фильмах. О чем картины, когда намечены премьерные показы?

АР Первые два – это «Литургия оглашенных» и «Дух Соноры» по рок-опере «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты», где я экспериментировал с жанром оперы в кино и поисками собственного киноязыка. Мы их показали и в Берлине, и в Каннах на кинорынках, был хороший прием у публики. Но в российском прокате в кинотеатрах их показывать бессмысленно: зритель, приходящий в торговые центры, психологически нацелен на развлечения. Я же создал не просто кино, а мультимедийное действо, где видеоряд будет подкреплен живыми исполнителями: например, в «Литургии оглашенных» должны петь живые хоры, в «Духе Соноры» – играть рок-группа. Мы уже пробовали, как это сделать: из саундтрека вычищаются дорожки рок-группы, которая играет в реальном времени, поверх зазвучит записанный вокал на фоне видеоряда, и рождается такой интересный симбиоз. Поэтому я поставил себе цель подготовить театральный прокат. Но тут оказались свои проблемы: в театрах нет такого акустического оборудования с системами 5.1, 7.1 с «окружающим» (surround) звуком, возможности рирпроекции… И тут нам повезло: появилась возможность, благодаря Департаменту культуры Москвы, приобрести такое оборудование – два мощных проектора, черный экран 16 метров на 10 в высоту, который работает и как театральный задник. Теперь сможем выходить на переговоры с театральными организациями. Иначе получался замкнутый круг: в кино нельзя показывать театральные постановки, а в театрах – кино.

Из-за изоляции приостановились все подготовительные работы, и теперь наша первая задача – смонтировать это оборудование на нашей репетиционной площадке к новому сезону.

ЕК А третий фильм?

АР Он называется «Потерянный», действие в нем переходит из реальной жизни – в балет, и обратно. Фильм тоже музыкальный, но форма в нем своя, оригинальная. Его можно показывать в обычных кинотеатрах, на телевидении, так как тут не требуется специальных технических решений.

ЕК А в чем новизна вашего киноязыка?

АР В подчинении структуры фильма – музыке. Главное – погружение в музыкальную ткань, все визуальные образы служат ее раскрытию, а не наоборот. А то ведь как в мюзиклах? Там станцевали, спели, музыка помогает драматическому действию. А для меня важна форма, можно какую угодно музыку написать, но если она расползается по форме, то перестает держать внимание, и это самое страшное. Музыкальная форма эти фильмы держит.

ЕК Кто помогал вам воплощать эти новые идеи?

АР У нас все были дебютанты. Ждали, что я, новичок в режиссуре, возьму маститого оператора, художника. Но мне настал бы конец. Они бы задавили меня авторитетом и сняли очередной фильм, похожий на их предыдущие. А от меня бы остались «рожки да ножки». А наш оператор Александр Мартынов раньше снимал в основном рекламу. Он учился в Австралии и представляет поколение, которое пока ищет себя. Ему важно было реализоваться в этом проекте, как и для меня. Ставка больше, чем жизнь! Мы вместе искали решения, придумывали нечто оригинальное. Одно дело – видеть и рисовать себе на бумаге раскадровки, мысленно представляя, другое – реальное воплощение в кино. А камера – это жуткий глаз, который видит все. Чуть-чуть свет не так поставил, и все: кадр разваливается. Мы уходили от изобразительных приемов сериала, детектива, добивались нестандартными средствами выразительности зрительного ряда. Огромное значение имела компьютерная графика. Работала интернациональная группа фрилансеров. Ребята сидели кто на Украине, кто в Сан-­Франциско, кто в Казахстане. Пользовались программой, где все сводилось, а я на удаленке смотрел и просил внести те или иные правки. Мы «Дух Соноры» сняли за 31 день в павильоне, завешанном хромакеем по периметру 1300 метров. У нас светили прожекторы «спейс-лайт», свезенные со всей Москвы, создававшие ощущение дневного света, а потом туда с помощью компьютерной графики вписались Мексика, Америка…

ЕК Стало расхожим клише фраза «Мир изменился, мы не сможем вернуться к прежней жизни». Интересно ваше мнение.

АР Я надеюсь, что в октябре-­ноябре этот коронавирус займет свое достойное место среди других 150 вирусов, с которыми мы постоянно живем. И мы будем говорить, как и прежде, что человек заболел острым респираторным заболеванием. Сейчас нас информируют, что вирус ослабел, стал менее агрессивным – так и должно быть, это естественный ход вещей в природе. А если болезнь искусственного происхождения, то тем более она недолговечна. Так что пусть Бог поможет, и это все сгинет.

ЕК Вы оптимистично смотрите в будущее!

АР А у нас другого выхода нет. Послушайте, но ведь бывали уже страшные эпидемии на земном шаре, и все равно после них возрождались – и театры, и другие зрелищные мероприятия. Если посмотреть на нынешнюю статистику, то в Москве здоровых людей – 98 процентов, а из всех заболевших смертельных случаев – полтора процента. О чем говорят цифры? О том, что большого масштаба это не приобрело, и, может быть, мы пройдем через это и выберемся.

ЕК Как вы планируете отметить юбилей?

АР Обычно вспоминают ранние опусы, написанные полвека назад. Но у меня накопилось много произведений, созданных за последние годы, которые я обязан предъявить зрителям. Из-за того, что день рождения в середине лета, все творческие вечера и концерты планируются на будущий сезон. Это касается постановки оперы «Вой­на и мир», демонстрации в театрах фильмов, которые мы с вами обсуждали.

ЕК На какой сцене будет осуществлена постановка? Ведь у Творческой мастерской Алексея Рыбникова нет своего зала.

АР Почти тридцать лет мы репетировали в подвальчике на Поварской улице, но, откровенно говоря, это помещение морально устарело, мы его передаем обратно Департаменту культуры Москвы, а нам должны дать ­что-то другое. Не знаю, будет ли там сцена и зрительный зал, но пусть хотя бы получится полноценное репетиционное пространство.

Я мечтаю, чтобы у нас начала действовать бродвейская система, когда любой коллектив мог бы прийти со своим проектом, договориться об условиях проката и начать работать. Да, есть традиции русского театра. Но у нас много театров, и не все успешно используют свои здания. Поэтому можно было бы ­какие-то площадки – знаковые, красивые – сделать свободными для показа спектаклей разных трупп. Иначе приходится одалживаться, играть в неудобные дни – например, по понедельникам, когда у большинства стационарных театров выходной.

ЕК Во время изоляции российские режиссеры, в том числе музыкальных театров, обсуждали вопрос копродукции между российскими театрами. О­пять-таки как на Западе, чтобы театры объединялись, и спектакль сразу планировался к показу в разных городах.

АР Прекрасная мысль, давно пора. Можно делать франшизу. Эндрю Ллойд Уэббер только так и работает: делает постановку и потом «копирует» ее на разных сценах. Надо и у нас покончить с рутиной, чтобы подул свежий ветер. А с «Вой­ной и миром» хотелось бы стартовать на знаковой площадке. Нас потом ждут в разных странах – и в Америке, и в Израиле, и в Китае. Мы – гастролирующая труппа, и нам это нравится. Я вижу в этом определенную миссию – приезжать в самые неожиданные места, играть наши спектакли людям, доставлять им радость – это ни с чем не сравнимо.

ЕК У меня вопрос к вам как Председателю Совета Союза композиторов России. Как живет организация?

АР Мы довольно прочно встали на ноги благодаря поддержке Российского музыкального союза. Жизнь стала динамичной, проходят конкурсы, придуманы новые фестивали. Я вижу результаты наших усилий: молодые композиторы почувствовали, наконец, серьезную поддержку и внимание. Теперь осталось дело за малым – привлечь публику в залы своей музыкой, чтобы люди с азартом рвались в зал и слушали новые произведения. Это самая больная тема. Я помню, что творилось, когда Шостакович показывал премьеру новой симфонии. А наша тогдашняя молодежь – Буцко, Губайдулина, Шнитке, Денисов, Пярт, другие… Например, Ростропович сыграл Концерт для виолончели Банщикова – каким это становилось событием, как горячо и живо воспринималось публикой. А теперь такого жгучего интереса нет, и это обидно. Поэтому, когда мы смотрим партитуры конкурсантов или принимаем молодежь в Союз композиторов, я внимательно оцениваю потенциальную возможность привлекательности для публики. Когда мы обсуждаем, то говорим, что это хорошо сделано, а это даже можно в концерте показать. В каждую эпоху в обществе востребованы определенные слои музыки. Сейчас время аккомпанирующей музыки, как я ее называю. Вы посмотрите – авторы песен почти всегда «анонимы», называют имя популярного исполнителя, а композитора «забывают». Да, публика идет в концертные залы, где слушает классику, модных дирижеров, восхищается исполнителями, а творчество современного композитора мало кого интересует. Я не призываю писать попсу, но получается, что сейчас современная академическая музыка оторвана от слушателя. Но так ведь было не всегда. В XIX веке слушали и исполняли современных композиторов – например, Чайковского, Римского-­Корсакова, Мусоргского с не меньшим успехом, чем музыку предыдущих поколений композиторов.

© Из личного архива Алексея Рыбникова. После премьеры спектакля «Звезда и смерть Хоакина Мурьеты» в Театре имени Е. Вахтангова, финальный поклон

ЕК Вы себя считаете счастливым композитором? Вы ведь любимы публикой.

АР Двоякое ощущение. К­акие-то вещи в 1970-е – 1980-е годы пользовались большим вниманием, я даже удивлен успеху «Юноны и Авось», так как сочинял ее как абсолютно серьезную партитуру. Но дальше начался сложный путь, продвижение «Литургии оглашенных» шло труднее, но и времена поменялись. Тем не менее сочинение было восторженно принято не только в России, но и в Америке, что стало для меня приятной неожиданностью. Потом я обратился к симфонической музыке, ее тоже принимали «на ура», но звучит она намного реже. Регулярно меня играют ­почему-то в Будапеште. Последняя запись оттуда – это симфония «Воскрешение мертвых», прозвучавшая в великолепном зале Академии Ференца Листа. Там огромный состав, 200 участников – хор и оркестр, но венгры нашли возможность и время все разучить и исполнить. До этого они показали мою Шестую симфонию в Оперном театре, сделав к ней видеоряд. У них постоянно ­что-то происходит, а здесь я такого жизненного нерва не ощущаю. И в этом смысле меня это огорчает. Два года назад прошел мой авторский концерт в Казани, на фестивале современной музыки «Конкордия», который проводит Александр Сладковский. С тех пор ничего подобного не происходило. Вот бы его повторить в Москве. Но для этого ­кто-то должен взяться за его организацию. Я все это время занимался съемкой фильмов, оперой. Теперь, очевидно, надо прилагать ­какие-то усилия – не мне, конечно, но, может быть, ­какая-то компания взялась бы довести все это до зрителя, в том числе и до московского. Ведь пока в Москве не произойдет, то событие как бы и не состоялось. А возвращаясь к вашему вопросу: в ­какой-то степени я счастливый, а в ­чем-то еще жду своего часа.

ЕК А в жизни вы счастливы?

АР В жизни я себя стал ощущать маленькой частицей многомиллиардного человеческого сообщества. Отбросил индивидуализм, потому что почувствовал, что вся планета начинает приходить в движение. И ни один человек не может остаться в стороне от этого движения – речь не столько об эпидемии, сколько о движении мысли, диком разброде. Мы живем во времени, когда сорваны маски, когда все скелеты из всех шкафов вытащены. Все, о чем говорили шепотом, с многозначительным выражением глаз, теперь про это орут, спорят, дискутируют – о чудовищных вещах, которые себе представить невозможно. Это совершенно новое сознание – с одной стороны, ощущение кошмара, ужаса, с другой – осознание того, что раньше все замалчивалось, с вежливыми улыбками прикидывались, что ничего не происходит. В моих произведениях давно обо всем написано: «Литургия оглашенных» была задумана в 1982-м, в 1991 году состоялась премьера, в 1994-м мы ее привезли в Америку, теперь сняли фильм. Там есть это предощущение мировой катастрофы. И я не думал, что доживу до таких времен, когда увижу свершение моих предчувствий воочию. Но Бог бережет. И в этом – величайшее счастье, что на тебя нисходит свыше Дух, который позволяет себя крепче чувствовать в этом мире. Это и есть счастье.

Я пишу сейчас книжечку, где размышляю о разных вещах, в том числе о такой «нерешаемой» проблеме, а в чем собственно смысл нашей жизни. В моем возрасте об этом задумываются, я уверен, многие. У меня несколько парадоксальный взгляд на это. Вот Толстой создал своих героев – Наташу Ростову, Андрея Болконского, Анну Каренину, Достоевский – братьев Карамазовых, Раскольникова. Они существуют на бумаге и в воображении людей. А нас Бог создал живыми, и мы участвуем в этом громадном сюжете, который разыгрывается через миллиарды судеб. И у нас, в отличие от этих литературных героев, есть возможность быть благодарными Богу за то, что он вообще подарил нам счастье жизни. Наверное, это и есть главный смысл нашего бытия. АЛЕКСЕЙ РЫБНИКОВ:
Я ВСЮ ЖИЗНЬ ПРОВЕЛ В САМОИЗОЛЯЦИИ

Евгения Кривицкая. : АЛЕКСЕЙ РЫБНИКОВ: Я ВСЮ ЖИЗНЬ ПРОВЕЛ В САМОИЗОЛЯЦИИ

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera