Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Русский мир
Автор-предсказатель
Иллюстрация Феликса Данкевича

Пишу эти строки в темные времена (как заметили бы тут Ханна Арендт и Юрий Шевчук). Планы Кремля превосходят самые удивительные страницы трилогии Сорокина о власти. Пишу из хтонических недр, в которые погрузилась значительная часть Московии после победоносной войны с Украиной. Из Московии, которую с таким постоянством описывает Владимир Георгиевич. Чувствую себя одной из его героинь, возможно, вдовой-княгиней, сбегающей из тесных и липких объятий Садового кольца, грозящих пытками и казнями.

Ловлю себя на неприятном ощущении, что «Теллурия», как и «День опричника» плюс «Сахарный Кремль», — литература для внутреннего пользования, весь черный юмор и темнейшая сатира Сорокина имеют шанс пройти мимо образованного читателя, живущего к северу и западу от русских границ; адекватно «Теллурию» мог бы оценить какой-нибудь радикальный китайский художник-концептуалист типа Ай Вэйвэя. Русский мир нулевых, мир имени Путина, пародийно описанный в последних книгах В. Г. (к корпусу «Дня опричника», «Сахарного Кремля» и «Теллурии» я бы безусловно добавила сценарий к фильму «Мишень» и изящнейшую «Метель»), для европейца слишком угрожающ и архаичен; этот мир попирает все европейские договоренности последних десятилетий. В этом мире невысока цена человеческой жизни и высока степень насилия, в том числе насилия над женщинами; насилие является главным жизнеустроительным фактором, о законе никто не вспоминает. Закон на пространстве книг В. Г. — это закон вертикали власти, право сильного: опричники правят бал даже после огромной европейской военной катастрофы и передела границ. Никакого гражданского общества нет и в помине, СМИ выродились до развлекательного инфотейнмента, на мигрантов и беженцев идет охота, есть высшие и низшие породы людей (неясно, то ли маленькие были всегда, то ли они — результат клонирования, как и люди-звери, философы с песьими головами и ослицы-доярки). Новые революционеры и заговорщики, борцы с имеющимся режимом, производят впечатление малограмотных безумцев с сексуальными отклонениями. Частная жизнь маленьких людей сотрясается военными инцидентами и прозрачна для спецслужб. Технологии коммуникации развиты до предела, знакомого любому современному пользователю гаджетов, но ума или счастья людям это не прибавляет, напротив, дремучая социальная архаика прекрасно сочетается с технологической продвинутостью. Ничего нового для начала нулевых, но эта проекция в далекое будущее несколько настораживает — неужели человечество обречено на Новое Средневековье, то есть на схему социального упрощения и бытового опрощения? Это не антиутопия в классическом ее понимании и тем более не фантастика. Антиутопия, как правило, рисует более злой, антигуманный, но и более сложно устроенный мир.

Когда я думаю о Сорокине нулевых, я вспоминаю книгу американки Анжелы Картер, подруги Салмана Рушди, «Адские машины желания доктора Хоффмана». Там смысл утопического мира был связан со старой идеей насилия, то есть с идеей сверхвласти, ради которой можно пожертвовать живыми людьми. Сценарий антиутопии Картер разворачивался не в будущем, а в настоящем или даже в недавнем прошлом. Той же схемой пользовался Мишель Уэльбек в «Элементарных частицах»; Татьяна Толстая — в «Кыси». Сорокин практиковал эту модель в Ледяной трилогии, да и «День опричника» еще написан в ее рамках; этот жанр нулевых типологически, скорее, мог бы быть назван постутопией. В «Теллурии» В. Г. вроде бы обращается к классической схеме антиутопии. И эта схема в трактовке В. Г. меня несколько смущает, поскольку я думаю о будущем мире, как о менее простодушном, менее архаичном, даже если представить, что он будет более мрачным. В «Теллурии» есть все ходы изощренного ума Сорокина, ума антитоталитарного и антиконсервативного: постконцептуализм, постистория, руинированность культуры, пост(де)идеологизация. При этом есть все признаки того, что не будущее описывает В. Г., а настоящее. Если считать это антиутопией, то только в том смысле, что она — предупреждение.

Иллюстрация Феликса Данкевича

Что еще смущает меня в определении «Теллурии» как антиутопии? Я думаю о читателе, воспитанном в парадигме свобод и договоренностей наиновейшего европейского времени, и с точки зрения такого читателя «Теллурия» мне не вполне понятна; в частности, непонятна эта проекция русской архаики в Европу, в том числе архаики социальной и политической. К такому уровню архаики Европа неспособна вернуться даже после военной катастрофы, которую предполагает В. Г.; у нее есть другие недостатки, но только не политическая старомодность. Идеи новейшего исторического европейского времени, которое я имею в виду, образовались после Второй мировой войны и укрепились после югославского конфликта. Главная его идеологическая концепция — развоплощение образа врага, для начала — вынесение этого образа за пределы европейских границ. Например, послевоенная Германия была интегрирована в общеевропейский мир при усилиях мира англо-американского: методами насильственными, как ввод войск, которые стояли в Германии до падения Берлинской стены, как денацификация во всем ее объеме, вплоть до люстрации; и методами партнерскими, дружественными — экономика, культура, социальные программы. Конструкт «Германия как враг народов» был разобран европейскими политическими силами на разных уровнях, и сконструирована другая страна — не угроза, а партнер, сейчас один из главных игроков Евросоюза. Со странами бывшей Югославии дело обстоит сложнее, но в американизированной модели общеевропейского отношения к ним видна та же тенденция: после примененного военного насилия сделать эти страны партнерами (кстати, любопытно, что в постевропейском мире Сорокина персонажи с южнославянскими фамилиями действуют на стороне обороняющейся от талибов Европы). Когда войны заканчиваются, выясняется, что экономические и дипломатические машины желания обладают властью более влиятельной, чем военная. Они заставляют людей действовать не по принуждению к миру, а исходя из интересов.

Не знаю, хотел того Сорокин или нет, но он в «Теллурии» косвенным образом предупреждает: без англосаксонского геополитического ума Европа легко обратится в Новое Средневековье. В «Теллурии» нет персонажей из Англии; непонятно, что бы с ней случилось после большой европейской войны с мусульманами и ряда локальных конфликтов, которые привели карту Европы к тому состоянию что описывает В. Г. Но есть француз, новый магнат и президент Теллурии, командир эскадрильи, захватившей запасы теллура в Сибири, — пародия не столько на Саркози, сколько на Берлускони: роскошь, культ здорового тела, эксплуатация образа отца народов, эротические излишества.

Секс в «Теллурии» встроен в машины власти, как и во всем корпусе сочинений В. Г. Антипорнограф Сорокин по-прежнему прекрасный, он разбирает машины желания при помощи русского языка так, что мир эротического оказывается упразднен, будучи напрямую связан с идеей власти. Секс у Сорокина — практически секс де Сада, то есть картинки, которые интерпретировать будет не автор, а читатель. Две новеллы — об игрушечных одушевленных удах царицы, у каждого из которых свой характер и представление о свободе воли, и о русской царевне, которая инкогнито выезжает в пригород Москвы, чтобы спровоцировать изнасилование, а потом смаковать его с подругами, — развоплощают морок русского садо-мазо, выраженный в последних словах героини: «Как же это важно, давать народу своему. Чтобы любил». Этот метод Сорокин использовал в «Дне опричника» в эпизоде гомосексуальной вакханалии имени Эйзенштейна; а как более общую психодеконструкцию — еще в «Месяце в Дахау», грандиозной вещице 1994 года.

Финальная новелла «Теллурии» представляется цитатой из «Наутилуса» или Шевчука: мужик ушел от людей в тайгу, строит свой дом, свою крепость, без единого гвоздя, даже теллурового, без телевизора и мобильной связи, без женщин и начальства. И понятно, что ружьишко у него прикопано, и отстреливаться он будет, в случае чего, боевыми. Нет у русского мира другого ответа самому себе, кроме как укрыться в деревне, нет других партизан в старой внутренней войне, кроме приморских. Сектанты и Тамбовщина — русский народный ответ вертикали власти; ответ любой сакральности власти, претендующей на универсальность, вбитой в голову, будь то советская или теллуровая.

Иллюстрация Феликса Данкевича

Техническому разбору корпуса текстов Сорокина посвящено немалое количество аналитики разного качества. Главные позиции этого анализа: бескомпромиссный концептуалист, в нулевые перешедший на сторону масскульта. Поскольку В. Г. интересует идея и метафизика власти, этот переход понятен; скорее всего, ему стало неинтересно разговаривать с узким кругом пациентов. «Теллурия» устроена как система новелл, как новый «Декамерон», или же как была устроена гениальная книга того же автора, «Пир». Возможно, «Теллурией» Сорокин подводит итог многолетней медитации о русском мире. В ней есть место мифам о Сталине и русской революции, русском имперском сознании и русской философии, русском бунте и русской покорности. В ней нет опыта выхода из удушающего постсоветского мира. В ней нет опыта того недивного, но трудного мира, который строится в Восточной Европе в последние двадцать пять лет. В ней нет надежды на модернизацию. Это главное, что погружает меня как читателя и любителя Сорокина в пучину черной меланхолии. Но я благодарна В. Г., что он ею поделился.

А история про волшебные гвозди очень остроумна, хотя и не так нова, у нее есть истоки. Люди сидят на веществах, еще Курехин много про это шутил, и многие литераторы — поклонники наркотиков. У Стругацких была тема вещества, которое формирует идейный корпус граждан, оно называлось слег. Мысль, что вещества способны конструировать целые государства, претендуя на новую идеологию, кажется, ноу-хау В. Г.; он приравнивает вещества к идеям и народным политическим психозам, развоплощая последние. Вынь гвоздь из головы, и полегчает, хотя придется жить без кайфа. Так, как обычному человеку.

Много старых гвоздей вбито в наши головы. Их хочется вынуть и выбросить, какое бы ощущение временной эйфории типа «крымнаш» они ни давали бы.

Фанайлова Е. Русский мир// Сеанс № 59-60. 2018.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera