Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
Таймлайн
19122022
0 материалов
Поделиться
Победа пейзажа
Александр Гаррос о «Пленном»

<...>

У Алексея Учителя, автора «Дневника его жены», «Прогулки», «Космоса как предчувствия», презентабельная кредитная история одного из немногих русских режиссеров, умеющих снимать крепкое кино под евро: взвешенное, визуально адекватное, прочно стоящее одной ногой на пристойной драматургической основе, а другой — на политкорректной гуманистической платформе. Никаких, в сущности, неожиданностей: ни сногсшибательных прорывов, ни позорных срывов. Связно — хотя и несколько скованно, будто под суфлерскую диктовку, — рассказанные истории, талантливые актеры, хорошие операторы, умеющие грамматически верно изъясняться на международном киноязыке, точно отмеренный заряд неуязвимой, интеллигентно-прохладной человечности.

Все и в этот раз более-менее так, и «Пленному» — экранизации давней повести Владимира Маканина, — трудно предъявить хоть одну крупную формальную либо идеологическую претензию. Балабановскую «Войну» честили за шовинизм, рогожкинский «Блокпост» — за вопиющий пацифизм, почти синонимичный «Кавказский пленник» Бодрова-старшего в свое время получил за интеллигентское слюнтяйство, а уж про маниакально-агрессивное «Чистилище» «железного Шурика» Невзорова лучше совсем молчать, — но «Пленный» сделан слишком ровно, гладко, корректно, чтобы к чему-то всерьез прицепиться... Вот это, кажется, и есть его главный изъян.

«Пленный». Реж. Алексей Учитель. 2008

Вялотекущая «вторая-с-половиной чеченская» предстает у Учителя не ницшеанской рубкой окровавленных богов с оскаленными титанами (с этим пожалуйте к Проханову и Невзорову), не острым кафкианским абсурдом, не копполовским закольцованным апокалипсисом, но тягомотной, нелепой, неинтересной возней, грязной не столько в переносном, сколько в прямом смысле: потной, утомительной, но ничуть не отменяющей элементарнейшие человеческие заботы — максимум отнимающей у них время. Охота на боевиков и впрямь похожа на охоту: опасно, да, ну, так и на медведя ходить опасно. Полковник, подторговывающий смертью, лишен всяческого демонизма: ну нет тут других ходовых товаров, а жить-то надо. Убивают и мучают с ленцой, без удовольствия, неохота, но нужно. Кафкианский бред приглушен до неощутимой повседневности. Апокалипсис растворен в простых вещах: поесть, переспать с женщиной, купить водки, не промочить ноги, выспаться, выжить. Это все ожидаемо вполне: война (особенно этническая либо гражданская) как самовоспроизводящийся тусклый абсурд, как взаимоистребительный симбиоз случайных врагов, столь же бытовой, сколь кровавый, — общее место, тренд современного европейского гуманизма. И маканинской первооснове подход не противоречит ничуть. Противоречит другое: новелла Маканина огорошивала не только прогностической точностью (он в 1995 достоверно отображал хроническую фазу конфликта, который еще и в острую-то толком не вошел), но и эротической метафорой, неожиданной для пожилого классика. Маканинский Рубахин испытывал к своему пленному именно любовь — нелепую, необъяснимую, неожиданную, но отчетливо эротическую тягу. Едва ли Маканина интересовала гомосексуальная составляющая сама по себе, чай, не Мисима,- но на вывернутый «мир войны» и реакция отторжения выходит вывернутой, не зря ж и нашумевший роман зачищавшего Чечню Захара Прилепина назывался «Патологии». К тому же выходил и парадоксально точный образ отношений России и Кавказа — отношений, в которых имперский экспансивный прагматизм мешается с бессознательным, любовь пошло и неистребимо рифмуется с кровью, объятие страсти переходит в объятие смерти — и разорвать его невозможно, как в бородатом анекдоте про мужика и медведя: «так он не пущает» — причем каждый из участников тут и мужик, и, так сказать, медведь.

Учитель этот гомоэротический элемент устранил начисто: чувство, которое экранный Рубахин испытывает к Джамалу, при всей своей смутности куда больше похоже на неуверенную заботливую нежность старшего брата. Сдается, это не столько корректировка имперско-колониальной метафоры, сколько боязнь чересчур острого, шокирующего высказывания: не хочется быть маргинальным, хочется быть универсальным. Хочется и высказаться на актуальную отечественную тему, и получить приличный прокат, и вписаться в фестивальную европейскую коньюнктуру; и облокотиться на русскую традицию, восходящую к Лермонтову с Толстым, и совпасть без изъятия с международным общим местом про то, что убивать друг дружку нехорошо и глупо.

«Пленный». Реж. Алексей Учитель. 2008

Хочется сказать «[...] войне» интеллигентно, без мата — и чтоб конвертировалось в мировые валюты. Хочется комильфотности. И я верю, о да, что хочется искренне. Однако комильфотный инструментарий — не самый подходящий, когда вступаешь на запредельную территорию войны. Даже отстаивание здравого смысла интересно, только когда оно яростное. Даже универсальность хороша лишь тогда, когда сама собой кристаллизуется из страстной, взбаламученной частности. Лишь те метафоры убедительны, что вырастают из конкретной, с мясом и чувством, истории.

У умело сделанного и стильно снятого камерой Юрия Клименко «Пленного» комнатная — окружающей среды — температура; это все и сводит на нет. И когда в финале камера долго панорамирует неимоверно красивые кавказские горы, по которым ползут неимоверно красивые солнечные пятна, надлежит, наверное, увлажниться глазу — оттого, что люди бессмысленно убивают людей посреди такой красоты. Но эффект выходит неожиданным — и кажется, что могучая красота эта куда цельней и лучше глядится без людей вообще, убивают они друг дружку или друг с дружкой целуются. В знаменитой формуле Бродского настоящая трагедия — та, где погибает не герой, но хор. Учитель, кажется, невольно пошел дальше: тут над героем и хором равно торжествует фон, творя незапланированную, но убедительную победу пейзажа.

Гаррос А. Победа пейзажа // Сеанс. № 37/38. 2009

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera