Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
— Актриса? — Нет,  хуже!

Итак, я попала в школу Александринского театра и стала «учиться искусству» у Давыдова.

Основной задачей на первом курсе было развитие голоса. Специального преподавания в школе, однако, не было, и мы развивали голос просто чтением гекзаметров. Несмотря на мое рвение и занятия с утра до вечера, при переходе на второй курс Давыдов после экзамена сказал, что у меня голос «белый», т. е. бедный красками и мало выразительный. Я помню, как бросилась мне в голову кровь и как безнадежным сразу показалось будущее. Огорченная, я уехала на лето в деревню, и там, в полях, где не было людей, где никто не мог мне помешать, — упражнялась целые дни, не жалея усилий и времени, преодолевая и исправляя свои недостатки.

Мне всегда казалось, что в школе с самого начала в отношении меня произошла крупная ошибка; Давыдов вел меня на роли grande coquette. Он исходил в этом случае, как это часто бывает в театральных школах, из наружности ученицы. Когда доходило дело до моего урока, на подмостки нашего театрика под шутки (а иногда и колкости) моих товарищей выволакивались кресла и кушетки для моих «упражнений в кокетстве» (как их называли ученики в школе). Как это претило мне! Единственно, что бывало незабываемо интересно, — это та часть урока, когда Давыдов сам показывал, как нужно играть такие сцены, с изумительным совершенством демонстрируя все оттенки женского очарования — жесты, интонации, мимику.

Между тем, внутренне пустой материал роли мне никогда не нравился; я искала совсем другого: меня влекли к себе глубокие чувства, сильные страсти, большие страдания. Но смела ли я противоречить Владимиру Николаевичу, каждое слово которого было для нас законом?

Однажды я случайно купила новый роман неизвестного мне польского писателя Станислава Пшибышевского.

В рождественский сочельник я привезла из магазинов домой елку, игрушки, вату, серебро для украшения и «Homo Sapiens» Ст. Пшибышевского. Вечером, чтобы отдохнуть от дневной сутолоки, я присела на диван с книгой — и очнулась только на другое утро, захлопнув последнюю страницу.

В довершение моего увлечения Пшибышевским, в конце зимы руководитель третьего курса школы, Ю. В. Озоровский предложил мне играть с его учениками экзаменационный спектакль: роль Ирены в пьесе Пшибышевского «Золотое руно».

Словом, одно тянет за собой другое и цепью сковывает меня с новым течением в искусстве — с символизмом...

Сразу возникли острые споры с Давыдовым, который отрицает писателей-модернистов. Он твердо стоит на своих позициях реалистической школы, и символисты, по его словам, звучат неискренне и фальшиво.

Начались поиски образа героини Пшибышевского — ее чувств, ее движений, ее голоса, ее интонаций... Надо не только найти их, надо еще уметь их передать!..

Спектакль прошел напряженно. Во время игры «своя» публика, наполнявшая маленький зал школьного театрика, загадочно притихла, ни отклика, ни звука... Но вот упал занавес, и я, измученная своей игрой и, особенно, зловещим молчанием зрительного зала, открыла дверь в коридор, чтобы итти в класс разгримироваться. В этот момент ко мне быстро подошел плотный человек с взлохмаченными рыжевато-темными волосами и глазами, смотревшими точно издалека. Он взял мою руку, долго и сильно сжимал ее, точно благодарил за что-то. Я не успела опомниться, как он, не сказав ни слова, уже исчез.

Я оборачиваюсь, недоумевая, растроганная.

— Знаете, кто это был? — хитро улыбаясь, спрашивает Озоровский.

— Нет.

— Станислав Пшибышевский.

Вот несколько кусков дневника, относящегося к первому году моей театральной жизни.

5 августа 1903 г. Начинается новая жизнь. Сбылись мои мечты — я в театре. Школа и экзамены позади. Прощалась со всеми нашими — мы разъезжаемся в разные стороны. Как мне было больно, что Давыдов холодно простился со мной, — он считает меня изменницей после моего участия в спектакле Озоровского. А мне хотелось так много сказать моему великому учителю, горячо обнять его и благодарить за то, что он дал мне: я горжусь тем, что я его ученица.

А. И. Долинов пригласил меня в Одессу, где организовывает новый театр.

Собираюсь в дорогу. Приеду за несколько дней, чтобы устроиться до репетиций. Прощай школа, Петербург, коридоры, желтая улица, красавец-театр... Страшно, но еду...

21 августа. Мне ищут пьесу для первого выхода. Пока я сижу дома, читаю и занимаюсь декламацией, а главное — думаю и нахожусь в каком-то повышенном состоянии от мысли, что служу в театре. На днях, вечером, заходила в театр, побыла, посмотрела на репетицию и пошла домой. Меня догнал какой-то человек из труппы. В разговоре предложил: «Хотите, я сделаю из вас актрису?» Я очень удивилась. Странно, как это он может меня сделать актрисой? Я уже сама себя сделала. Меня просто оскорбила его развязная манера! Оказывается — это помощник режиссера. Он, видимо, не знает меня и предложил это так, на всякий случай, может быть я нуждаюсь в его покровительстве. Неужели такие «покровители» часты в театре?!

25 августа. Пьеса найдена! Я буду играть комедию «Беспутный лорд». У меня роль великосветской дамы, главная женская роль. Завтра репетиция. Волнуюсь ужасно. Я буду играть со знаменитым Мариусом Петипа...

26 августа. На репетиции было как-то слишком просто. Ходили с тетрадками. Режиссер указывал: вы переходите к креслу, вы проходите налево к столу, сядьте на диван. Я ожидала чего-то другого, более трудного и сложного.

6 сентября. Ах, как я счастлива! Вчера был мой первый спектакль. Я невозможно волновалась и боялась, но вышло все очень хорошо. Долинов сказал: «Знаете, всем понравилось, что у вас петербургский вкус в платьях». Неужели это все, что он мог мне сказать? Это приятно, конечно, но мне хотелось, чтобы А. И. подробно разобрал мою игру по косточкам, как это делал Давыдов.

7 сентября. Меня все поздравляют, а главное, обо мне замечательно написано в газете. Рецензия в «Одесских новостях». Рецензент во мне открыл какие-то тонкости, каких я не подозревала. Мне дали роль в «Дон Жуане» и в «Нахлебнике».

13 ноября. Играю эти дни больная. Очень болит горло. Послала за театральным доктором. Посмотрел и говорит: «Вы здоровы и обязаны выступать». Но если все-таки очень больно глотать? Неужели я должна играть? Говорят, что театральные врачи обязаны оберегать интересы антрепренера, раз они получают от них жалование.

Декабрь. Я чуть не умерла. Оказалось, что это дифтерит. Доктор принуждал меня выступать, пока, наконец, меня не увезли со спектакля, — я уже не могла ни дышать, ни говорить. Все было готово для трахеотаомии, т. е. мне должны были разрезать горло и вставить серебряную трубочку... Но к счастью, все кончилось благополучно...

Январь 1904 г. Мы играли новую пьесу Пшибышевского «Снег»! Накануне в Херсоне его ставила труппа под режиссерством Мейерхольда. Нам передавали, будто публика свистала. А здесь с первого до последнего слова она слушала спектакль восторженно.

Март. Вчера после спектакля местные меценаты устроили для артистов многолюдный ужин. Мы сидели все за большим столом, было парадно и весело. Но произошел случай, с беспощадной ясностью открывший мне глаза на истинное отношение к артистам. Я хотела произнести маленький тост и уже поднялась со стула, как услышала такой разговор соседей:

— Скажи, кто это дама, там, за отдельным столиком. Актриса?

— Нет, — со смехом ответил другой, — хуже!

Ослепленная успехом, я восторженно думала о людях, о жизни и не замечала пошлости и грязи, которые окружают актрису в провинции, не видела, как мало уважения к ней, как мало она сама умеет постоять за свое высокое звание...

То-то меня одна из поклонниц недавно спросила: «Вера Леонидовна, а если вас приглашают после спектакля ужинать, вы обязаны ехать?» В их представлении актриса сливается с кафешантанной певицей...

Десять лет интенсивного труда в провинции принесли мне большие результаты. Репертуар мой заключал к этому времени более ста первых ролей. Накоплением театрального богатства я обязана упорной сценической работе, а также и редкой удаче. Мне посчастливилось преодолеть те препятствия, которые обычно затрудняют первые шаги актера. Я сразу нашла свое место в театре, которое за мной признали режиссеры, антрепренеры и актеры, и таким образом роли, выпавшие на мою долю, законно стали принадлежать только мне. Я избегла, к счастью, поисков работы через многочисленные театральные бюро, где дважды в год, весной и осенью, собирались в ожидании договоров на ближайшие летний или зимний сезон сотни актеров, съезжавшихся со всех концов русской провинции.

Какую гнетущую картину являли собой эти бюро!

Антрепренеры расхаживают в закуренных и заплеванных комнатах бюро, как покупщики на конской ярмарке, где выбирают, оценивают, торгуются и покупают. Не вмещаясь в самом помещении, актеры стоят часами под дождем, прямо на улице, с наигранной бодростью обмениваясь шуточками. Мокнут под дождем уныло-кокетливые наряды актрис, свисают края шляп, сползает грим, голодно блестят глаза. В них мольба, в них страшный вопрос: возьмут или не возьмут? Здесь бурлит лихорадка конкуренции, здесь процветают зависть, нашептывание, подножки. Выигрывает тот, кто пронырливее и понахальнее. Получает удары тот, кто скромнее и не потерял чувства своего достоинства. Обещания антрепренеров, в которые никто не верит, и туманные обещания актрис быть не слишком строгими, уступчивыми — вот атмосфера этих театралных «бирж».

Надо сознаться, что молодых актрис часто приглашали в провинциальный театр с расчетом не на их дарование, а на их молодость и красоту. Сплошь и рядом антрепренер, будучи не только антрепренером, но и хозяином гостиницы, приглашал в первую очередь красивых актрис специально для того, чтобы привлечь публику первых рядов, и для отдельных кабинетов... Даже около такого крупного дела, как Киевский драматический театр, в котором я позднее служила, вертелась значительная компания местных богачей и так называемой «золотой молодежи», считавших, что они в театре — «свои» люди: многих из них можно было встретить даже на репетиции! Им, видите ли, «сейчас нечего делать», так они заехали «поболтать». А после спектакля, как правило, не снимая галош, шуб и дорогих меховых шапок, они стучатся у дверей артистических уборных и поджидают актрис, чтобы ехать ужинать.

Старый провинциальный русский театр располагал значительным числом выдающихся артистов, но еще больше было тех, кто всю свою жизнь носил на себе клеймо штампа и ремесленничества. Однажды я выиграла пари у одного молодого, очень способного актера, которому была поручена роль мужика; я утверждала, что, как только он выйдет на сцену, обязательно сразу станет переминаться с ноги на ногу, потом снимет шапку и во время своего диалога с барином будет ее мять в руках, затем — в затруднительном положении — почешет затылок, махнет рукой и уйдет, тяжело ступая, но стараясь не стучать сапогами. Он клялся, что ничего этого делать не станет, сыграет сцену иначе, совсем по-своему, оригинально.

Я села в первый ряд, он вышел... Вот ноги его стали переминаться на месте. Он с ужасом посмотрел на меня. Ну, да, конечно, вот он уже терзает шапку, теперь все пойдет, как по маслу! Вот уже почесал за ухом, махнул рукой и пошел осторожно, боясь стучать. Все в порядке, — я выиграла пари.

Не буду его называть, теперь это большой мастер, работающий в одном из московских театров. Улыбнитесь, товарищ, если эти строки попадутся вам на глаза: ведь это было так в точности?

Если среди действующих лиц имеется доктор (автор обычно выводит его в последнем акте, под занавес, посчитать пульс, послушать сердце и объявить, что «герой» или «героиня» скончалась), актер облачается в длинный, вышедший из всех мод черный сюртук. Благородный отец, когда он растроган, поднимает брови, вынимает из бокового кармана заготовленный платок, прикладывает поочередно к сухим впадинам глаз и спокойно отправляет платок в исходное положение. Если «отец» очень благороден и находится в чужом доме, — на нем обязательно тугие лайковые перчатки. Проститутка никогда не расстанется со страусовым пером и красными чулками. Первый любовник завит и накладывает посреди носа полосу белым карандашом, чтобы нос, как у всякого красавца, был прямой! Инженю не подозревает о существовании других цветов, кроме голубого и розового. Вы можете ее мочить в воде, сколько хотите (хотя тогда еще перманент не был выдуман), бросайте в реку или пруд — она останется все же вся в мелких кудряшках. При этом тонкий голосок и припрыжка обязательны. Героиня перед спектаклем механически приготавливает бархатное платье и шарф черного кружева; страдающая женщина никогда не бывает в шляпе. Гранд-дам вооружена лорнетом, кутилы все в военных фуражках набекрень, половые в трактирах — намасленные блондины с проборами, добродетельная девушка всегда носит белый воротничок и манжеты.

Впрочем, штампы не могут снизить значения провинциальных театров, давших ряд блестящих отдельных актеров. Их встречаешь на столичных сценах, и то, что они прошли через провинцию, часто только повышает их художественную ценность. В большинстве случаев — это артисты с широким диапазоном и умением быстрее и самостоятельнее работать, чем многие артисты, служившие только в столичных театрах...

В силу полученного мною воспитания, нравов окружавшего меня общества, — проблема чувства в жизни женщины казалась мне исчерпывающим фактором. Преувеличенная оценка значения чувств и эмоционального начала в жизни женщины была моим многолетним заблуждением, но она являлась, конечно, вполне закономерной и, главное, глубоко органичной. Поэтому я и могла с такой искренностью и убедительностью показывать со сцены всех моих жен, девушек, любовниц, женщин разных профессий и классовых различий — помещиц, интеллигенток, буржуазных дам, мещанок, проституток и т. д. Все они жили на сцене чувствами любви, страданиями от измены, героизмом самопожертвования ради любви, борьбой долга и чувства...

Односторонность моего представления о женщине разрушила революция. Она открыла передо мною совершенно новые горизонты. Я увидала размах другой деятельности для женщины, другой ее борьбы, другое ее значение в политической, государственной и общественной жизни страны...

Юренева В. Начало пути // Искусство и жизнь. 1938. № 4. С. 34-36.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera