Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
«Не уверен в том, любил ли он свое искусство»
Александр Вертинский об Иване Мозжухине

Мое знакомство, а потом и долголетняя дружба с Иваном Мозжухиным — первым актером российского кино — начались очень давно. Это был 1912 год. Оба мы были чудесно молоды, легкомысленны, веселы и свою работу в кино не считали ни работой, ни искусством. Впрочем, и само кино тогда было очень молодо. Первые шаги «немого младенца» были робки и неуклюжи, но в том, что этот ребенок будет ходить, сразу же не было никаких сомнений.
Настоящие, серьезные актеры не хотели играть для кино. Они не считали это искусством, и вначале ему пришлось искать актеров и чуть ли не умолять их сниматься. Когда я вспоминаю первые картины Ханжонкова, в которых мы снимались с Мозжухиным, я невольно начинаю смеяться.

Что это были за картины! Мы не умели ни ходить, ни двигаться, ни смотреть с экрана, не знали, куда девать руки, ноги, как садиться, как кланяться, что говорить, чтобы создалось впечатление разговора (текста ведь не было никакого)! Сценарии были написаны примитивно, режиссеров не было. Правда, какие-то деловитые, полуграмотные парни типа московских приказчиков «от Чичкина» распоряжались на съемках, но дать нам совет, указание они не могли, ибо сами ничего не знали и не понимали в них.
Мы были предоставлены самим себе и играли как кому вздумается. Это было жутхое время!

Позже появились первые режиссеры — Евгений Бауэр, Чардынин, Протазанов, Старевич, работавший с куклами и искусственными птицами,— и фильмы начали постепенно становиться все лучше и серьезнее. Стали появляться и актеры кино. Появилась Вера Холодная — очень красивая женщина, только что вышедшая замуж, которую я уговорил начать сниматься, к великому неудовольствию ее мужа. Появились Мария Горичева, Тамара Гедиванова, позже Вера Коралли — балерина Большого театра, Полонский, Рунич, Максимов.
Сразу же выяснилось, что удачнее всех «выходит» Мозжухин. Он был очень фотогеничен и как-то сразу уловил тот внутренний ритм, который надо было сочетать с ритмом киноаппарата. Он был «статуа-рен» и, что было самое главное, прекрасно чувствовал свет. У него были «самоигральные» глаза, и к тому же он был еще и красив. Словом, его имя очень скоро выдвинулось на первый план.
Фирма Ханжонкова была богатой и солидной фирмой. Денег на постановки не жалели, пьесы выбирали интересные, большей частью известных авторов. Много уделяли внимания классикам, была своя фабрика, своя костюмерная, привлекались хорошие актеры, тут же создавались режиссеры, декораторы, техники, сценаристы. Словом, дело было поставлено по-настоящему.

Зато остальные кинодельцы, вроде Дранкова, Талдыкина, Перского, ставили невероятную халтуру, о которой даже вспоминать страшно: «Вот мчится тройка почтовая», «Тайна Германского посольства» и др.

Ивану Мозжухину повезло, он сразу занял положение ведущего актера. А после «Пиковой дамы» и «Отца Сергия» по Толстому он был уже признанным «Королем Экрана». Его имя становилось все более и более популярным в России и разгорелось в яркую звезду на европейском горизонте, когда он уехал вместе с Ермольевым и его труппой в 1920 году за границу.

Блуждая по разным странам, куда забрасывали нас сюжеты картин, мы заводили самые невероятные знакомства. Как-то на Кот д’Азюр в Ницце, в отеле «Негреско», где мы остановились с Мозжухиным, вечером в ресторане мы обратили внимание на скучавшего господина, который через одного из наших приятелей выразил желание познакомиться с нами и объединиться. Это был будущий румынский король Кароль, отец Михая, только что изгнанный своим отцом Фердинандом из Румынии за связь со знаменитой мадам Лупеску. Он жил в Ницце за счет одного румынского банкира, субсидировавшего своего будущего монарха в ожидании предполагаемых благ.

Кароль скучал и мечтал о возвращении на родину. Мы привлекали его своей бесшабашностью и в свободное время иногда даже допускали к своему безалаберному веселью.
— Когда я буду у себя на родине,— мечтательно говорил он нам,— вы приедете ко мне в Румынию, я обязательно хочу, чтобы вы с Вертинским сыграли один сценарий моей матери из румынской жизни!..
А его преподобная мамаша, между прочим, писала романы под загадочным псевдонимом «Кармен-Сильва».
— Вы можете остановиться у меня во дворце, в Бухаресте,— любезно заканчивал он.
Потрясенные, мы благодарили!
Иван любил королей. Особенно безработных. Он чувствовал к ним неодолимую симпатию.
— Ты понимаешь,— говорил он,— например, нас, актеров, выгонят из одного театра — мы в другой пойдем! А им, бедняжкам, куда идти? Их же ни одна страна не возьмет.

Карьера Ивана Мозжухина была воистину блестящей.
Тот успех, та популярность, то восхищение, которые выпали на его долю, редко достаются актерам. И все же он не ценил этого. Я до сих пор не уверен в том, любил ли он свое искусство.
Думаю, что нет. Во всяком случае, он тяготился съемками и даже на премьеры своих собственных картин его нельзя было уговорить пойти.

Зато во всем остальном он был живой и любознательный человек. От новых философских теорий Марселя Пруста до крестословиц его интересовало все. Необычайно общительный, большой «шармер», веселый и остроумный, он покорял всех. Даже своих врагов, которых у него, как у всякого выдающегося артиста, было достаточно. Пятиминутным случайным разговором он умел, что называется, «купить» человека, даже самого враждебного ему.
Он был широк, щедр, очень гостеприимен, радушен и расточителен. К сожалению, слишком расточителен.
Его огромные заработки позволяли ему все. Он как бы не замечал денег. Целые «банды» приятелей, а иногда и совершенно посторонних людей жили и кутили на его счет. Он любил компании и платил за всех. Деньги лились, как вода, но приходили новые, и все начиналось сначала.

Жил он большей частью в отелях, и, когда у него собирались приятели и из магазинов присылали закуски и вина, ножа или вилки, например, у него никогда не было. Сардины мы вытаскивали из коробки крючком для застегивания ботинок, а салат накладывали рожком от тех же ботинок. Вино и коньяк пили из стакана для полоскания зубов, а купить хоть одну тарелку, нож или вилку ему не приходило в голову. Гости ели прямо с бумаги.

Он был настоящей и неисправимой «богемой», и никакие мои советы и уговоры на него не действовали. Он буквально сжигал свою жизнь, точно предчувствуя ее кратковременность.

Вино, женщины, друзья— это было главное, что его интересовало. Потом книги. К остальному он был равнодушен. Он никого не любил. Может быть, только меня немного, и то очень по-своему. У нас было много общего в характере, и в то же время мы были совершенно различны. Но я как-то еще с юности имел на него влияние.
— Ты мой самый дорогой, самый любимый враг! — полушутя-полусерьезно говорил он.

Из Парижа он попал в Америку. В Холливуде, где «скупали» знаменитостей Европы как товар, им занимались мало. Американцам важно было убрать с фильмового рынка звезду для того, чтобы на освободившееся место пустить свои картины. Так они забрали всех лучших актеров Европы и сознательно «портили» их, проваливая у публики. Платили за это сколько угодно. Деньги не играли роли. Политика была, как видите, жестокая. Попавшие в Холливуд актеры незаметно «сходили на нет». Рынок заполняли только американские «стар» («звезды»).

Когда Иван приехал в Холливуд, его выпустили в двух-трех нарочно неудачных картинах, где он играл то великого князя, который устраивает еврейские погромы, то большевика, который расстреливает невинных аристократок, как куропаток на охоте.
Наивная американская публика, которая имеет привычку переносить на актера все личные качества тех лиц, роли которых он играет, невзлюбила его.

Он вернулся в Европу. Здесь он еще играл несколько лет, то во Франции, то в Германии, зарабатывая все еще огромные деньги. Но карьера его уже шла к закату.
Говорящее кино окончательно убило его. Голос его не был фоногеничен. Так начался его конец.
Я помню, как однажды в Берлине мы с ним сидели в ложе в «Уфа-Палас». Я уговорил его посмотреть какой-то фильм. В прибавление к этому, немому еще фильму шла картинка «Скотный двор», но уже звучащая. Это была одна из первых попыток «Великого Немого» заговорить.
Все было, конечно, необычайно примитивно.
Петух кричал. Куры кудахтали, корова мычала и кто-то пилил дрова.
Звуки были только приблизительно похожи и шли откуда-то издалека в измененных тембрах, точно из-под земли.
Выходя из кино, я сказал:
— Иван, эта картинка — первый звонок тебе и всем актерам немого кино.
Я никогда не забуду, каким бешенством исказилось его лицо и каким отчаянным спором закончился этот наш вечер...
Он считал мои слова безумием. Мы чуть не поссорились.
А дальше все уже пошло, как во сне...
Каждая картина — была новой победой заговорившего Немого.
Иван пробовал приспособиться, или, вернее, его пробовали приспособить к нему, это не удавалось. Несколько попыток сыграть в говорящем кино не увенчались успехом, да, кроме того, от слишком «широкой» жизни на лице его появились следы, спрятать которые уже не мог никакой грим. Он старел. Фильмовый век необычайно короток. Кроме того, он был актером старой школы, и американские актеры забивали его своей нарочитой простотой и естественностью. Новая школа заключалась в том, чтобы...
Не «играть» кого-то, а — быть им!
Он этого не мог усвоить. К «говорящему» кино он пылал ненавистью, которую не скрывал. Я расстался с ним в 34-м году, уехав в длительное концертное турне по Америке. Расстались мы очень холодно, поссорившись из-за какого-то пустяка, чего я себе никогда не могу простить. И больше я его не видел.

Я очень любил Ивана, несмотря на все его недостатки и странности. Прожив с ним столько лет вместе, я очень привык и привязался к нему. В длинной веренице друзей, приятелей и знакомых он был для меня самый близкий и самый дорогой человек.

Однажды он сыграл Кина. Я никогда не забуду того впечатления, которое оставила во мне эта его роль. Играл он ее превосходно. И подходила она ему, как ни одна из ролей. Он точно играл самого себя — свою жизнь. Да и в действительности он был Кином. Жизнь этого гениального и беспутного английского актера до мелочей напоминала его собственную. В последнем акте Кин умирал на широкой белой постели... За окнами его комнаты бушевал ветер. Старый суфлер— его единственный друг — сидел у его ног на кровати. Жизнь постепенно покидает Кина. Силы его слабеют.
— Дай мне конец из «Гамлета», — говорил Кин-Мозжухин.
И старый суфлер, перелистывая книгу, тихо шепчет ему предсмертные слова датского принца: «Что это? Возвращение Фортинбраса? Судьба ему передает корону!.. Горацио, ты все ему расскажешь!..» — говорит умирающий Кин... И навеки закрывает глаза.
Старый суфлер плачет. Слезы неудержимым потоком текут по его лицу... Суфлера играл актер Колин из МХАТа.
— Господа! — говорит он.— Первый актер Англии... Великий Кин... Скончался!..

Я был уже в Шанхае, когда пришло сильно запоздалое известие о том, что Мозжухин болен, что у него скоротечная чахотка, что лежит он в бесплатной больнице — без сил, без средств, без друзей...
Я собрал всех своих товарищей — шанхайских актеров, и мы устроили в «Аркадии» вечер, чтобы собрать ему деньги на лечение и переслать в Париж. Шанхайская публика тепло отозвалась на мой призыв. Зал «Аркадии» был переполнен. В разгаре бала, в час ночи, из редакции газеты мне сообщили:
Мозжухин скончался.
Я опоздал со своей помощью. Продолжать программу я уже не мог. Меня душили слезы.
Я вышел на сцену и, поблагодарив публику, сообщил ей эту весть, совсем как суфлер из его картины.
Как он умирал?.. Как протекали его последние дни?.. Кто был около него в последние минуты?..
Всего этого я, конечно, не мог знать, поэтому я позволю себе обратиться к отчетам парижских газет, которые дошли до меня в Шанхае. 

Вот отчет о его смерти парижской газеты «Возрождение», от 11 февраля 1939 года.
Заголовок: «Последние смертные часы Ивана Мозжухина.
Как уходил из жизни великий русский киноартист.
17 января, без 5 минут в 7 часов вечера, в бесплатной клинике на ул. Сен Пьер в Нейи, в Париже, скончался Иван Мозжухин.
Он почувствовал себя больным месяца четыре тому назад; старый товарищ и сотрудник Ивана Ильича (очевидно, Стрижевский) помог ему уехать в санаторию.
Для больного Ивана Ильича среди его товарищей, сотрудников и бывших хозяев собрали все, что могли...
Через два месяца Иван Ильич вернулся из санатории в Париж, страшно исхудавший, почти неузнаваемый. Санатория не помогла.
Близкие уже чувствовали за его плечами смерть. Его брат, Александр Мозжухин, актер Стрижевский и семья О. И. Дмитриевич, цыганской певицы, все эти дни были около больного, — Иван Ильич крестил сына у цыганки Дмитриевич.
Через силу — он едва мог стоять, это было две недели тому назад, — он тщательно привел себя в порядок, «как перед парадным спектаклем», и лег: больше не было сил.
Его повезли в клинику. Там ему сделали прокол в легких. На один день ему стало легче. Потом он стал гореть и задыхаться... Скоротечная чахотка.
В клинику к нему приходили его брат, певец, Александр Ильич, Дмитриевичи и все тот же В. Ф. Стрижевский. Иван Ильич не отпускал от себя Дмитриевичей и даже, совершенно детским движением,— держал его за пуговицу пиджака. Стрижевский не раз сам давал ему вдыхать кислород.
У Ивана Ильича уже четыре дня была температура смерти: выше сорока. Но пульс был нормальный, но сердце боролось и билось отлично. Он горел и просил свежего воздуха...
Ночью поднялся ветер с дождем. Под белым одеялом совершенно иссохшее тело, постаревшее лицо со странными мягкими усами, неузнаваемое лицо, постаревшее лицо, на которое уже легли черты смерти. У его койки собрались все, кто его близко знал. За окнами бушевал ветер. Он умер, как Кин. Так же обреченно и просто.
До 1917 года Иван Мозжухин переиграл десятки картин. Вспомним среди них „Сатану ликующего“, „Пляску смерти“ и „На вершине славы“ и не забытого и теперь „Отца Сергия“ по Льву Толстому.
В 1920 году после нескольких месяцев на юге, вся ермольевская группа выехала за границу.
В эмиграции имя Ивана Мозжухина разгорелось с мировым блеском.
В Париже, в фирме „Альбатрос“, Мозжухин играет в фильмах „Дом тайн“ и „Проходящие тени“ Волкова и создает знаменитого „Кина“, тоже волковской постановки, остающегося до сих пор классическим образцом киноигры времен немого экрана.
Затем „Покойный Матиас Паскаль“ в постановке Марселя Л’Эр-бье и „Лев Моголов“ в постановке Жана Эпштейна. Потом „Мишель Строгов“ В. К. Туржанского. Иван Мозжухин в „Мишеле Строгове“ заполняет все двадцатые годы этого столетия в мировой кинематографии.
После „Мишеля Строгова“ — „Казанова“ в постановке Волкова, потом поездка в Америку и возвращение уже не в Париж, а в Берлин.
Там он играет „Красное и черное“ Стендаля и в фирме „Уфа“ — „Манолеску, царь воров“ в постановке Туржанского и „Адъютант царя“ в постановке режиссера Стрижевского. А затем „Белый дьявол“ по Толстому в постановке Волкова.
Эпоха немых фильмов кончалась. Кино заговорило...
В начале тридцатых годов Иван Мозжухин вернулся в Париж.
Здесь он играл роль русского легионера в „Иностранном легионе“, в картине „Сержант X“ — постановки В. Ф. Стрижевского,— и это надо считать последней большой ролью Ивана Мозжухина.
Все его роли были вехами русской кинематографии за границей. Этот актер воистину прославил на весь мир русскую кинематографию, с ее подлинным драматизмом и романтическим дуновением...
Его жизнь была как стремительный и сжигающий полет, слава, деньги, любовь, успех— все... И все сожжено, все пронеслось, как ураган».

Так кончалась статья. Мне нечего добавить к этой статье... Но один разговор с Мозжухиным невольно вспомнился мне в эти грустные дни.
Как-то в Булонском лесу, сидя в его великолепном бирюзовом «кадиллаке», мы говорили об актерах.
— Иван, почему это все актеры обязательно умирают под забором?
Он чуть приподнял бровь и грустно улыбнулся, обычная ирония сверкнула в зрачках его серых глаз.
— Ну что ж,— сказал он, помолчав, — надо купить забор, чтобы, если умирать, то уже под своим собственным.
Мне не понравилась эта острота.
«Это совсем не смешно», — подумал я.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera