Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Заколдованная женщина
О съемках в кино и работе художника


Имени этой актрисы нет в кинословаре, но зато его легко найти на географической карте: пик Судакевич — это в ее честь. Анель Алексеевна Судакевич достигла уже такого возраста, который скрывать нет смысла: цифра 94 может вызвать только зависть и восхищение. В 94 можно выглядеть как угодно, сравнивать практически не с кем. Тем не менее Анель Алексеевна действительно «хорошо сохранилась» и выглядит «моложе своих лет». У нее прекрасные память и речь, с ней приятно беседовать.

– Когда видишь себя на экране, чувствуешь неудовлетворение, — говорит Анель Алексеевна, — я всегда любила работу операторов. Они очень часто меня делали лучше, чем я есть на самом деле. Эти изумительные кадры Желябужского!.. У меня сохранилась парочка кадров. Это всегда лучше, чем я перед зеркалом. А текст всегда не удовлетворял... Поэтому у меня такое раздвоенное отношение к своим фильмам... Даже там, где все очень хорошо снято, я не согласна с какими-то мыслями, способом выражения... Особенно у Желябужского. Ведь Желябужский не был профессиональным режиссером, он был оператором!

— Вы отказываете Желябужскому в режиссерском даровании?

— Желябужский был первым кинорежиссером, с которым я столкнулась. Потом я узнала Кулешова, Пудовкина... Желябужский был человеком невероятного обаяния, невероятной мягкости, но у него не было твердого профессионализма кинорежиссера. Например, когда ему нужно было, чтобы я заплакала, он на меня по-настоящему кричал, а потом говорил, что это нужно, чтобы у меня появились настоящие слезы. Нет, он не был профессиональным режиссером. Но имел большое влияние в студии. Он был сыном Андреевой, жены Горького. И через Горького добивался всего, чего хотел.

— Сколько вам было лет, когда вы начали сниматься?

— Едва исполнилось 19. Я окончила школу и поступила в студию Завадского, где подружилась с Моисеем Никифоровичем Алейниковым. Я часто заходила к нему в гости. Кстати, моя дружба с «Межрабпомом» начиналась именно в доме Алейниковых. Там бывал Протазанов — он жил рядом, часто заходили родственники Алейникова — Райзманы...

— Юлий Райзман к ним отношение имеет?

— Жена Алейникова была, по-моему, сестрой его матери. В общем, какая-то очень близкая родственная связь. Папа Райзмана был портной, богатый человек. Я и у Райзмана часто бывала в доме, с Лелей, сестрой Юлия, мы были большие приятельницы. Она только что вернулась из Парижа, где училась делать шляпки. Это было очень модно и очень дорого. Леля этим зарабатывала. Все шляпки, в которых я снималась, работы Лели Райзман. И когда Алейникова посадили, мы с Лелей ходили на угол Большой Лубянки...

— И не побоялись?

— Мы об этом не думали. Просто хотели, чтобы он нас увидел, хотели поддержать... Хотя после пожара на «Межрабпоме» мне уже ничего не было страшно... Шла съемка. Вдруг кто-то крикнул: «Пожар!» Я помню, Гурович, он был то ли администратором фабрики, то ли еще кем-то, кричал: «Стойте на месте! Никого не выпускайте!..» Гурович считал, что пожар прекратится. А он не прекратился, и когда мы выскочили из горящего здания, перебежали Масловку, то в здании напротив уже были раскалены окна. Такой силы было пламя!

— Анель Алексеевна, вы просто какая-то заколдованная женщина: на Лубянку не попадаете, в огне не горите!..

– Зато мои вещи все сгорели! Меня в красном сарафане, в красных сапожках и в кокошнике посадили в межрабпомовскую машину и привезли на Остоженку, где до сих пор живет моя сестра. А «Межрабпом» потом мне выплачивал деньги, чтобы я купила себе новое пальто.

— И много вам заплатили?

— Ну, мне тогда казалось, что это колоссальные деньги. За одну роль я получала больше, чем моя мать за целый месяц. А моя мама — очень знаменитый человек, одна из первых женщин, окончивших Тимирязевскую академию. Тогда женщин не допускали в высшие учебные заведения, для этого требовалось разрешение предводителя дворянства.

— А отец ваш чем занимался?

— Отец мой учился на медицинском факультете. Потом стал известным хирургом. У него был свой кабинет пластической хирургии в Столешниковом переулке.

— У вас еще две сестры?

— Сестра Елена... Хотя мы с ней и сводные сестры (отец ушел от нас и женился на дочери профессора Грейлиха), но очень дружим. А Софья, родная сестра, — человек науки, окончила Плехановский, очень умная женщина, красивая. Она живет на Остоженке, в той самой квартире, куда мы с матерью приехали после революции. Кстати, в нашем подъезде жил Ильинский. И мои первые яркие впечатления уже от взрослой жизни, что какой-то актер Театра Мейерхольда спускался по перилам, минуя ступеньки.

— Он уже был женат к тому времени?

— Ну дайте мне досказать!.. Ну какое у меня, у артистки, могло быть представление, женат он или нет? Я знаю, что сумасшедший актер, молодой, спускается по перилам нашей лестницы! Он был настолько увлечен вот этой... биомеханикой, гимнастикой, трюками... Это было безумное увлечение тех лет на сцене Мейерхольда. И то, что Ильинский это проделывал, несомненно, не от глупости и риска. Он тренировал себя таким образом для работы на сцене и в кино. Он постоянно находился в состоянии творческого поиска.

— Вы на киностудии познакомились?

— Конечно.

— Он вас запомнил, знал, что вы его соседка по дому?

— Он мне ни разу об этом не напомнил. Ильинский был необщительным человеком, погруженным в поиски новых трюков. Его не интересовали партнеры. У нас не было никакого духовного общения. У меня была дружба с Оцепом, безумно интересные отношения с Пудовкиным... А Ильинский не был интеллигентным человеком в моем понимании, он был актер...

— Анель Алексеевна, а что вы называете «безумно интересными отношениями с Пудовкиным»?

— С Пудовкиным был «эпистолярный роман». Я снималась у него в эпизоде в картине «Потомок Чингис-хана». Обстоятельства сложились так, что вся группа выехала на съемки в Монголию, а я, не будучи занятой там, осталась в Москве. Вскоре я получила первое письмо от Пудовкина. Переписка как бы явилась продолжением начатых во время съемки творческих диалогов. Хотя в применении к Пудовкину, может быть, более уместно слово «монолог». Он любил всегда, везде и во всем оставаться в центре внимания. Прекрасный рассказчик, очень интересный человек. У нас с ним были свои традиционные шутки. По весне он всегда звонил и спрашивал: «Не пора ли ехать покупать удочки и выбирать кабриолет?» И мы ехали за город на прогулку.

— И чем закончился ваш роман с Пудовкиным?

— Ну не было у нас постели! И что в этом плохого? Это были совсем другие отношения, хотя и была бешеная влюбленность. Он мне замечательное письмо написал в период моего глубокого разочарования в актерской работе: критики нападали, мой первый звуковой фильм «Изменник Родины» запретили, роли доставались все больше «отрицательные», примитивные: я изображала «бывших» помещичьих дочек, «бывших» барынь, унижающих своих горничных. Появление сына в 1933 году ускорило мое решение порвать с кинематографом, что я и сделала, не явившись больше на кинофабрику.

— Ваш муж Асаф Мессерер был звездой Большого балета. Трудно было жить с мужем-танцовщиком?

— Трудно жить с человеком, которого не любишь, а мы с Асафом друг друга любили и понимали. Асаф дома был человеком молчаливым и сосредоточенным. Тогдашняя норма его — 28 спектаклей в месяц! С утра — танцкласс, до трех — репетиция, потом забегал домой отдохнуть — и снова в театр или на концерт. И потом — длительные гастроли... Мы не успевали друг другу надоесть.

— Чем вы занимались, уйдя из кино?

— Я с маленьким Борей проводила целые месяцы в Поленове, в доме отдыха Большого театра, где постоянно принимала участие в оформлении праздников: рукодельничала, изобретала костюмы «из ничего», меня заметила Елена Константиновна Малиновская — директор Большого театра — и пригласила к себе в костюмерный цех. Рисовала я не очень, но идей, что для костюма главное, у меня было полно. Так я стала художником по костюмам.

— Вы только для театра костюмы делали?

— Ну почему же? Для ансамблей всяких... Краснознаменный ансамбль, НКВД... Одно время даже работала в первом в нашей стране Доме моделей. Для цирка кое-что делала...

— Анель Алексеевна, вы же были, по-моему, главным художником по костюмам всего советского цирка?

— Было такое. Где-то в середине 50-х. В цирке костюм должен быть ярким, блестящим, удобным и в то же время создавать образ номера. Для Ирины Бугримовой старалась не брать красный цвет: ее львы «предпочитали» зеленые и голубые тона. Костюм подчеркивал ее хрупкость, женственность... Для Олега Попова придумала «клетку»... Работала с Волжанскими, Тугановыми. Для программы «Цирк на льду» делала не только костюмы, но и общее оформление.

— Сын пошел по вашим стопам?

— Мой сын, Борис Асафович Мессерер, учился у Фонвизина, Тышлера, Гончарова... Кто-то из знакомых сказал как-то, что Борины работы напоминают мой стиль. Мне так не кажется, хотя Боря однажды написал в письме: «Я на все смотрю твоими глазами».

— В кино вы так больше и не снимались?

— Небольшие роли у Швейцера в «Маленьких трагедиях» и у Климова в «Агонии». Вот и все, пожалуй. Я поняла, что моя стихия — костюм. Профессия художника принесла мне ту радость и удовлетворение от работы, а главное, признание, которое я не получила в кинематографе.

Волоцкий М. Тюрикова Н. Заколдованная женщина // Литературная газета. 2001. № 39. С. 14.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera