Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
«Татарский завет»
Рассказы-воспоминания Александра Татарского

О рассказах Александра Татарского

Александр Татарский был до краев наполнен неуемной энергией и фантастическим талантом. «Книга совпадений» собрана из его коротких рассказов-воспоминаний. Как замечательно написал в предисловии коллега и друг Анатолии Прохоров — «Это коммунальная мелочевка крошечных событий, рассказанная с неожиданно возникающим эпическим дыханием и доведенная до вселенского масштаба зимней киевской ночи. Это предельно индивидуальный Ветхий Завет, каковой всегда имеет место в судьбе народов, но иногда случается и в судьбе отдельных людей. Я бы сказал, это — Татарский Завет, глубоко уходящий в недалекое прошлое, чтобы оттуда взглянуть на наше невзрачное настоящее в предчувствии так и не наступающей вечности. И связана вся эта мешанина времен и событий только одним — беспрестанным налезанием друг на друга в памяти этого Одного...

Каждому читателю „Татарского Завета“ после первой же истории становится предельно ясно, что это — кино на бумаге. Откуда-то доносятся звуки застолья „Обратной стороны Луны“ и куда-то пробегают бесконечные мужики из „Прошлогоднего снега“ и где-то случаются фантасмагорические были „Пластилиновой вороны“ — вышедшие из Татарского детства и пришедшие в „Книгу Совпадений“ как еще и еще одна история. Во внутренней правдивости которых не сомневается ни один из сотни миллионов Татарских зрителей. А теперь и читателей»

Александр Татарский в детстве

ВСЕ, ЧТО ЗДЕСЬ НАПИСАНО, — ЧИСТАЯ ПРАВДА

Я действительно жил в Киеве, на улице Кирова, дом № 4, квартира 18. В четырехкомнатной коммунальной квартире, где наша семья занимала одну комнату — 18,9 квадратных метров.

Дом был дореволюционным, типичным доходным домом. Такие дома строили состоятельные люди, чтобы потом сдавать квартиры в аренду.

Стены были сложены из желтого кирпича. Фасады по киевской традиции начала двадцатого века были не оштукатурены, а швы между кирпичами расшиты валиком наружу.

В Москве вы не найдете такой кладки, здесь дома штукатурили — все же климат похолоднее. А в Киеве таких дореволюционных домов полон центр. Есть покрасивее, есть попроще. Наш — попроще.

Разумеется, до революции не было такого понятия — коммуналка. Каждая семья занимала квартиру, большую или маленькую, целиком.

Дом стоял в самом истоке Крещатика, только немножко за углом, поэтому относился к другой улице. Перед Домом был разбит традиционный киевский сквер — в центре большая круглая клумба, вокруг — четыре многоугольных, с выемкой к центру, все дорожки — гравийные, бордюры из желтого кирпича.

С весны до глубокой осени всевозможные цветы и царящие над ними каштаны. А в качестве отдельных солистов-гастролеров — японские вишни, неправдоподобно красиво цветущие в начале лета.

Что было с Домом в довоенные времена, я абсолютно не знаю. В подсознании у меня сложилось немыслимое. представление, что в это время Дом куда-то исчез. Например, уехал в эмиграцию в Тунис и вернулся в СССР только накануне войны.

В войну Дом сильно пострадал. Немцы Киев практически не бомбили, собираясь сохранить его как будущую столицу восточных территорий. В сам город они вошли без боя, и это отдельная грустная история.

Но наши, отступая, сожгли и взорвали почти весь Крещатик и — зачем-то — уникальный Успенский собор в Лавре. (Многие годы я искренне верил, что это сделали фашисты, потому что так было написано в школьном учебнике истории, и только недавно узнал чистую правду.)

А в Дом бомба попала в 1943 году, когда наши брали Киев.

После войны пленные немцы долго восстанавливали город. Был построен новый Крещатик... Такой широкий, что даже та редкая птица, которая способна была долететь до середины Днепра, не могла проделать того же на главной улице Киева.

Дом тоже восстанавливали пленные немцы. На сохранившемся балконе пятого этажа (том самом, где я потом проводил не худшую часть своего детства) установили небольшой подъемный кран типа «Пионер» Все стройматериалы в Дом поднимали с этого балкона.

Поскольку его конструкция не была рассчитана на такие нагрузки, балкон стал инвалидом еще в процессе строительства. Его правый угол угрожающе обвис и дал трещины.

В течение всей моей жизни в Доме папа писал жалобы в разные инстанции с требованием отремонтировать балкон. Но все, чего ему удалось добиться, — это предложение закрыть нам выход на аварийный балкон, заложив проем кирпичом.

Такое ценное инженерное решение было особенно остроумным, если учесть, что в нашей комнате вообще не было окна и единственным источником света служила как раз балконная дверь.

Впоследствии папа нарисовал краской границу, где начиналась наиболее опасная часть балкона, и мы в запретную зону старались не заходить.

По этой же причине с балкона исчезли ящики с землей, в которых проживал дикий виноград, — они имели немалый вес.

Тем не менее, балкон странным образом притягивал к себе — и не только нас. Однажды к папе пришла наша соседка и предложила разместить на балконе небольшую пасеку, несколько ульев. На разумный вопрос — а что делать с этим зимой? — она ответила, что ульи на зиму надо заворачивать в газеты и прятать в чулан. На второй вопрос:

— А как быть с пчелами?

соседка обиженно прошептала:

— Не валяйте дурака, все знают, что пчелы на зиму улетают в теплые края!

Архитектура Дома не совсем понятна. Она имеет в плане форму буквы Г — центральная часть и выступающее слева крыло. Причем, главенствует именно крыло, а не центр. Подъезд в крыле большой, с окнами, лестницы пошире, и, главное, есть лифт. А лестница в центральной части без лифта и выглядит, как черный ход.

Справа к Дому почти примыкает неказистое четырехэтажное кирпичное здание, известное в моем детстве под необъяснимым названием «Сорок седьмой». Но как на четной стороне улицы может быть нечетный номер сорок семь, да еще вплотную к четному дому номер четыре? К Крещатику Сорок седьмой тоже не мог иметь отношение, так как это самое начало главной улицы с первыми номерами.

Я сказал, что «Сорок седьмой» не совсем примыкает к нашему дому. И действительно, между ними оставлен узкий проход-каньон, куда могла бы втиснуться (в одну сторону, разумеется) автомашина. Однажды под новый 1953 год (я расскажу об этом ниже) втиснулся «москвич 401» но простоял он там только до Старого Нового года, то есть тринадцать несчастливых дней.

В этом каньоне я первый раз попробовал курить, но это тоже кончилось плохо.

Вход в каньон был практически всегда закрыт коваными узорчатыми воротами, такими ржавыми, что рассмотреть узор было невозможно. Несколько поколений пионеров сдавали эти ворота в металлолом, но они неизменно возвращались на место.

За домом был (и есть) задний дворик, чуть шире, чем каньон, ограниченный кирпичной подпорной стенкой. Стенка подпирала Горку.

Горка — это изумительное место, имеющее крутые заросшие склоны — эдакий дикий оазис в самом центре города (есть еще более интересное место — Холмы, об этом позже).

На Горке я и все младшее поколение нашего двора и следующих дворов, относящихся к Музейному переулку, проводили свое детство — играли, рыли пещеры, дрались и целовались. Сверху, на Горке нависал над нашим домом огромный дворец — дореволюционный Институт благородных девиц. После войны до 1956 года это были заброшенные развалины, а потом все восстановили, и это огромное здание стало Октябрьским дворцом культуры и одновременно Дворцом Съездов КПСС на Украине.

Именно в этом здании мы с моим самым близким другом Игорем Ковалевым впоследствии создали свою первую андеграундную мультстудию — «Фокус»

...Я киевлянин, хотя из-за идиотизма чиновников вынужден был уехать в Москву. Я был бы счастлив, если бы меня похоронили в Киеве, на подоле, на заброшенном кладбище над Фроловским монастырем.

 

ВОРЫ-НЕВИДИМКИ

Я с детства не люблю шепот.

Терпеть не могу, когда при мне шепчутся. Если рядом идет посторонний разговор, я могу вообще не слушать, а значит, и не слышать его. Но когда шепчутся, мой слух инстинктивно напрягается, и я начинаю слушать помимо своей воли.

Наша соседка — тётя Валя Рыбащук почти всегда говорила таинственным шепотом, поэтому я слышал и даже запомнил многое из её секретных сообщений.

А все свои сообщения она начинала одинаковыми словами: «Миша, вы подумайте!», или «Лида, вы подумайте!», или «Саша, ты подумай!»

И думать всегда находилась над чем... Как-то она вошла без стука в наш «тамбур» и, всплеснув руками, прошептала маме:

— Лида, вы подумайте! К нам сегодня добрались в воры!

— Когда? —забеспокоилась мама

— Ночью!!! — зловеще выдохнула тётя Валя

— Вы что, их видели? — испугалась мама.

— Нет...

— А слышали?

— Нет...

— Замок оказался вскрытым?

— Нет-нет, замок цел! — нетерпеливо отмахнулась тетя Валя.

— Почему же вы решили, что к нам «добирались»? — удивилась мама.

— Очень просто! — вдруг громко сказала тетя Валя и тут же опять перешла на таинственно-замогильный шепот. — Они украли мои босоножки!

— Какие? Новые — салатовые?

— А какие же еще?

Тут мама удивилась еще больше, посмотрела вниз и растерянно произнесла:

— Так вот же они, Валентина Трофимовна! У вас на ногах! .

Тетя Валя тоже опустила глаза, для верности приподняла одну из своих ног, обутую в салатовую клеенчатую босоножку, пошевелила некоторыми торчащими из босоножки пальцами и изумилась еще больше мамы.

— Точно, салатовые босоножки... А что же они тогда украли?

Она растерянно ушла, а я спросил:

— Мама, а для чего человеку на ноге указательный палец?

 

Александр Татарский

РОКОВЫЕ ЯЙЦА

В молодости люди часто совершают нелепые и немотивированные поступки.

Мы с друзьями, где могли, воровали всевозможные объявления, таблички и ценники. Они нам были совершенно не нужны, но развлекал и возбуждал сам процесс их похищения.

Помню, в одном учреждении я ухитрился незаметно отвинтить стеклянную табличку «ДИРЕКТОР» и потом у меня дома она долго украшала дверь туалета.

А директора, говорят, понизили в должности, потому что на замену нашлась только табличка «ЗАМ. ДИРЕКТОРА»

В другой раз мы с Аликом Викеном хотели поздно вечером зайти в уже закрытый кафетерий. И даже зашли. Официант заорал:

— Вы что, не видите, на дверях висит табличка — ЗА-КРЫ-ТО!

— Где? — изумились мы.

— Вот тут... — начал было официант, но осекся — табличка исчезла.

Вернее, она была, но уже у меня в кармане. И нас-таки обслужили!

В те годы я, студент театрального института, дружил с ребятами из соседнего художественного, а особенно с замечательным одесситом Геной по фамилии Гармидер.

Гармидер на одесском диалекте — ужасный беспорядок, разгром, разруха. Но Гена был очень аккуратный художник-график с выверенной, филигранной линией.

Это не помешало ему прослыть умельцем стащить прямо из-под носа какую-либо заметную, но бесполезную вещь.

И вот вечером, возвращаясь в компании друзей из институтов, мы заспорили — кто из нас более нахальный и ловкий.

И зашли мы с Генкой в крошечный продуктовый магазин — одна ступенька, одна маленькая комнатка, одна скучающая толстая продавщица в грязноватом белом халате. В прилавке-холодильнике стандартный набор продуктов: два-три сыра, две-три колбасы, рыба, консервы, уксус. На прилавке сверху — картонка с яйцами. (Тогда в магазинах еще была кое-какая еда.)

Народу — никого. Мы с Генкой помялись малость, разглядывая пожилую колбасу, в то время как продавщица в упор разглядывала нас. Стало ясно, что в такой тесной и нерабочей обстановке ничего не стащить. И мы вышли к друзьям на улицу.

В ответ на их вопросительные взгляды я гордо раскрыл ладонь. На ней лежало кремовое яйцо с большим фиолетовым штампом — «1 сорт»

Ни продавщица, ни Гармидер не смогли заметить, как я у них под самым носом стащил этот хрупкий продукт птицеводства.

Гена внимательно осмотрел мою добычу, восторженно поцокал языком и тоже протянул вперед раскрытую ладонь.

На ней лежало точно такое же яйцо. С точно таким же штампом!

Лет десять спустя в советских магазинах пропали вообще все продукты. Наступил полный Гармидер. Без нашего с Геной участия...

Но мы были первыми!

 

ПРО ЧАСЫ

Эти каминные часы дедушка — Семён Яковлевич татарский купил, когда у него родился сын — мой отец.

Самого камина, как им кого другого, у деда никогда не была. Правда, большую часть жизни он прожил в аварийном доме, который обогревался старой и чадящей дровяной печкой.

Часы, во время их покупки (в 1929 году), были уже достаточно пожилыми. Их механизма в XIX веке изготовил аккуратный швейцарский мастер, а вот корпус часов был намного моложе — его вырезал из ореха краснодеревщик-любитель нового тогда стиля модерн. Очевидно, механизм вынули из старых часов и переставили в модерновые корпус.

Мне неизвестна обстановка дедушкиной квартиры до войны, но подозреваю, часы были в ней единственным украшением и мало-мальски ценной вещью.

И шли они всегда очень точно — секунду в секунду, каждый час наполняя комнату мелодичным перезвоном.

Когда началась война, дедушка — человек уже не призывного возраста — уехал с семьей (бабушкой и дочкой Лизой) в эвакуацию в Ташкент.

Отец был на фронте — он оборонял, как раз Киев.

Уезжаю в эвакуацию, люди брали с собой только самое необходимое — большой багаж до Ташкента не довести... Красивые модерновые часы вещи первой необходимости не являлись, а потому остались сиротливо стоять в тесной запертой квартире на окраинной улице Предславинской, что позади католического костела.

А вскоре, несмотря на папину оборону, немцы взяли Киев...

 

Татарский Александр «Участие в жизни — тоже фильм: рассказы» / Подборку материалов подготовила Лариса Малюкова// Искусство кино. — 2007. — № 12. —с.38-45

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera