Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Поэзия и эксцентрика были его сутью

Он был большой — высокий и вообще большой. Он был уравновешенный. Он был благородный. Великолепная цельность личности в любой роли стала результатом его творчества.

Произнесено имя — Черкасов, и перед глазами прежде всего не общеизвестные фотографии из спектаклей, не кадры из фильмов, перед глазами: Невский в дожде. Мокрый зеркальный асфальт, спешащая толпа зонтов. Мельничный водяной шорох шин... Сад отдыха... Аничков дворец... Фонтанка, до блеска вымытые дождем клодтовские кони, кино «Титан», Литейный... Он идет из своего театра в свой Дворец искусств, на Невский, 86. Он выше всех, он виден издалека. Идет широко и неторопливо, не прячась от весеннего дождя. Его узнают, на него смотрят. Но никто не посмеет толкнуть соседа локтем, показать пальцем, уставиться — гляди, мол, артист идет! Просто смотрят, почтительно улыбаются, неназойливо здороваются. Он отвечает — естественно, вежливо, но не отвлекаясь от своих мыслей. Идет широким шагом — органичный и невероятный!

Как многие из моего поколения, я обожал его с детства. Я особенно обожал его, потому что он дружил с моим отцом, и мне доводилось видеть его близко. Приближение только усиливало впечатление. Потому что Черкасов не «играл» благородных людей, а был благородным. Он очень интересовал меня, и я зачитывался потрепанной старой книжкой, бывшей у нас в библиотеке, — книжкой о Черкасове. Она начиналась так (цитирую по памяти): «Когда молодого артиста спросили о его мечте, спросили, что он хотел бы сыграть, он сказал — дерево! Нет, не из сказки, не персонаж, не символ, а само дерево — со стволом, с ветками-руками, дерево растущее, живущее, стоящее под солнцем и ветром». Это его ощущение ранней поры, когда он занимался мимансом, пантомимой, играл и танцевал Пата в трио с Паташоном и Чарли, это время, когда он приближался к своему первому тюзовскому Дон-Кихоту. А вот и фотографии той поры, подтверждающие реальность, возможность столь странной мечты: Дон-Кихот с копьем в нечеловечески гигантском выпаде. Излом невероятно худых ног. Изгиб, который, кажется, невозможен для живого тела. Такое, кажется, можно только нарисовать, да и то не всякому это под силу, а лишь большому художнику.

Все это — раннее, давнее, мною наяву невиданное, манящее.

Виденное, уже прошлое, но хорошо знакомое, любимое: Черкасов — Полежаев, Александр Невский, Алексей, Паганель. Тревожное, овеянное легендой, лишь приоткрытое — Иван Грозный.

А настоящее (в то время настоящее) — портреты, иногда более, иногда менее живые. Масса портретов. Черкасов и на счастье, и на беду свою оказался похожим на всех великих людей выше среднего роста. Бородатые ученые, композиторы, музыкальные критики заговорили с экрана и со сцены голосом Черкасова. На продолжительное время графичность и живописность в его творчестве уступили место фотографии. И здесь не исчезало обаяние личности, масштаб. Но это были данности — обаяние и качества самого актера, а не созданных им персонажей. Высота искусства не определяется тем, о ком написано, но лишь тем, кто и как пишет. Драматургическая бедность не искупалась значительностью объектов описания.

Я перелистываю книжку о Черкасове тех лет, смотрю фотографии. Он почти все время на трибуне — и в жизни, как действительно крупный общественный деятель, и в ролях тоже. Трибуна скрывает его фигуру, его уникальное тело. Трибуна на время становится его основной мизансценой. Я закрываю книжку и спрашиваю себя — вспоминаю ли я эти его роли? Нет. Вспоминают ли их другие? Думаю, что нет. Выделю лишь одно впечатление. Роль Маяковского в очень слабом спектакле «Они знали Маяковского». Та же риторика в пьесе, то же резонерство в роли, но фигура поэта не спрятана в быт. Его движения, жесты не менее важны, чем слова и интонации. Он открыт пространству. И именно тут в Черкасове возникает магнетическая сила воздействия на зрителей.

Когда внутри портретной роли происходил возврат к характерности, приходили победы, и победы в каком-то новом, небывалом качестве. Так было с ролью Мичурина в спектакле «Жизнь в цвету». Это было удивительное соединение героя (типическое) с характерностью (конкретное, индивидуальное). И отсюда пронзительная трогательность и убедительность.

Иногда (очень редко) Черкасов возвращается и к гротесковым ролям. И ошеломляет. Я помню свой восторг от Варлаама в «Борисе Годунове». Признаюсь, почти все забылось. Даже Симонов — Борис потускнел в памяти. А Варлаама помню. Было смешно и могуче. Черкасов купался в родной стихии буйного, неуемного театра. Такой азарт был в этом эпизоде, что не забыть его. И Осипа помню в «Ревизоре». Но еще лучше помню выдающуюся его театральную работу последних лет — роль генерала Хлудова в «Беге» М. Булгакова.

Николай Константинович Черкасов в отрицательной роли?! Хлудов — жестокий, непримиримый враг, генерал-вешатель. Он сидит на высоком табурете посреди сцены, посреди вокзала, где расположился его штаб. Он неподвижен. Громадная костлявая фигура, каркающий голос. Беспощадная ирония, беспощадные приказания. Воля. Сила. Выжженная душа. Почему же так притягивает к себе этот страшный человек? Почему так хочется, чтобы он снова появился в спектакле? Черкасову удалось создать образ необычайно объемный. Моральное падение, но и осознание этого падения. Выжженность души, но не ее отсутствие. Трагическое приближение к истине, опровергающей его жизнь и деяния. Могучий талант военачальника, волею обстоятельств оказавшийся на службе у сил зла. Финальная мизансцена спектакля — Хлудов возвращается в Советскую Россию, возвращается, чтобы искупить содеянное зло, искупить, может быть, ценой жизни, — подобная мизансцена оправдывалась только такой фигурой, какой создал своего зловещего и крупного героя Черкасов.

Николай Константинович замечательно чувствовал поэтический строй булгаковского письма — необыкновенное сочетание достоверной конкретности с гиперболой, юмора с... еще одним качеством.

Вспоминаю: однажды поздним вечером, году в 63-м, мы переодевались с Николаем Константиновичем в одной костюмерной на «Ленфильме» после съемок в разных картинах. Черкасов снимался тогда в фильме «Все остается людям». Он выглядел очень уставшим. Он сидел в неуютной маленькой комнате без окон, на пыльном диване, вытянув длинные ноги в белых кальсонах, которые на нем выглядели не исподним и даже не одеждой, а, я бы сказал, одеянием, чем-то живописно-средневековым. Черкасов отдыхал. Не спешил одеваться и уходить.

— Покурим? — сказал он. Он делал в этом слове очень нравящееся мне странное ударение на последнем слоге.

Мы говорили о Булгакове. Тогда-то Черкасов произнес слово нежность как важную характеристику его прозы и пьес.

— Послушайте, — сказал он, — я вам почитаю.

Он сидел, ссутулясь, в розовой безрукавке и в кальсонах и читал монолог Дон-Кихота. Читал своим прекрасным низким голосом. Читал строго и нежно. Он давал советы своему слуге Санчо Пансе, который должен стать губернатором острова. Он говорил о справедливости, о чести, о достоинстве. И только один раз он распрямился, сделал широкий жест могучей длинной рукой, и выражение лица его стало надменным: «И будь опрятен, Санчо!»

Вот это помню. Рука могучая не в смысле — мускулистая, а в смысле — все могущая. Великолепный всеохватывающий жест. Скрытый юмор — потому что очень смешно такое важное произнесение слов «Будь опрятен...» и щемящая нежность... к Санчо... к Булгакову... к Дон-Кихоту... и у меня, слушателя, к нему — Черкасову.

Я слышал и читал такое суждение: в юности Черкасов отдал дань эксцентрике, но потом стал на правильный путь психологической правды и тогда состоялся как крупный актер. Эксцентрика, игра противопоставляющаяся психологизму, зачеркиваются в биографии Черкасова как заблуждение молодости. Не могу согласиться. В его лучших ролях, по моему мнению, — весь его опыт, все грани его таланта. Не быт, не жизнеподражание, но поэзия и эксцентрика были его сутью. Именно на них возросли глубинный психологизм и великая правда его великих ролей.

Недавно смотрел «Весну» Александрова по телевидению. Не устарел фильм. Боже мой, что творит Раневская! А Плятт! Как роскошна Орлова! У всех трюки, характеры, острые ситуации. А Черкасов в роли, что называется, «голубого» героя — слегка любовника, слегка ментора. Но почему же он так дьявольски обаятелен? Так нескучен, так сливается с каскадом характерности других персонажей? Да потому, что он тоже это умеет. Это живет в нем, это его стихия. Роль не требует — ну что же, он прячет эту свою способность, но внутри — идеальное ощущение жанра. Именно поэтому его герои (теперь я говорю о реальных героях истории в его исполнения) — серьезные крупные люди, уравновешенные и страстные, занятые высокими проблемами — обладают еще одним чисто черкасовским качеством — теплотой.

Бывают разные взаимоотношения зрителей с нравящимся актером. Он может вызвать жгучий интерес, восторг, поклонение, да мало ли что еще... Черкасов обладал уникальным свойством вызывать сыновние чувства. Мы смотрели на него и ощущали в нем черты отца, вновь обретенного, умного, справедливого, благородного и теплого, родного.

Кланяюсь его памяти!

Юрский С. Могучая нежность // Искусство кино. 1983. № 10. С. 117-118.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera