Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
Таймлайн
19122020
0 материалов
Поделиться
Важнее фактов
Кирилл Разлогов о мифологизации артистизма

В начале века формирование «имиджей» — на экране и за его пределами — во многом происходило стихийно. Исполнители появлялись на сцене и на экране, играли роли в соответствии с традиционным набором стандартных образов — герой-любовник, инженю, матрона, лирическая или комическая героиня... — и выделялись одновременно психофизиологической и творческой индивидуальностью, обеспечивающей их конкурентоспособность. В достаточно жестко кодифицированной структуре раннего кино (и — шире — зрелищ) пространство для проявления артистизма давал небольшой зазор между избранным амплуа и его осуществлением, персонификацией. Наиболее эффективными оказывались уникальные синергетические случаи слияния в массовом восприятии внешнего и внутреннего (психологического) облика, экранной и жизненной судьбы.
А далее все протекало по неписанному сценарию, и если реальность отклонялась от него, ее искусно подправляли свидетели и комментаторы. Артистизм был выше и важнее жизни.
Приведу один чрезвычайно характерный пример — визит в военный госпиталь в конце 1915 г. Веры Холодной и Александра Вертинского. Они редко встречались на экране (если встречались вообще — мне таких случаев обнаружить не удалось), но для всех оба принадлежали к одному особому миру — миру «артистов».
Вот как рассказывает об этом событии один из его свидетелей (Л. Борисов):
«Они вошли в большую, на сорок шесть человек, палату под руку, непринужденно о чем-то переговариваясь и без умолку смеясь...
Я не мог понять, что будет делать артистка кинематографа, как и что она будет играть, а может быть, даже петь или читать. Я уже не однажды слыхал Вертинского, мне он нравился как большой, одаренный артист, но я был активно против его песенок: они казались мне (да такими и были в действительности) жеманно-надуманными, высосанными из пальца, как и поэзы родного брата его по ремеслу — Игоря Северянина (вот и выстраивается богемный «ряд», подправленный идеологически «правильной» оценкой советского периода. — К. Р.).
Но, как и многие другие в тот вечер, я получил не то, чего ожидал.
Вера Холодная и Александр Вертинский танцевали модное в те дни танго.
...Вертинский надел цилиндр, Вера Холодная — маленькую шляпу, лицо скрыла нежной паутинкой серебристой вуали.
Танго — танец пряный, возбудительный, в нем и мечтательность, и тоска неизвестно по кому или чему... Холодная и Вертинский исполняли его словно нежное лирическое стихотворение с рефреном: были такие па, которые повторялись через равные промежутки времени, да и сама музыка вызывала ассоциации стихотворные и — непременно — перевода с французского.
Вертинский танцевал с большим мастерством. Этот талантливый человек — люби его или не люби, кому как угодно, — все, что ни делал, делал с душой, со страстью, с большим умением, профессионально. Однажды увидев или услышав его, забыть его уже было нельзя, даже в том случае если восставали против его упадочных, больных песенок.
Вера Холодная танцевала под стать своей фамилии, но, возможно, так оно и было нужно — прошло более полувека с того вечера, когда я любовался искусством той пары... Помню блеск глаз, вижу тот молчаливый восторг, с каким отозвались раненые на заключительное па танца, после которого Вертинский и Холодная, поклонившись в обе стороны, отошли в глубь палаты. Наконец пара была награждена такими аплодисментами, о которых только можно мечтать...
В палатах для раненых нижних чинов выздоравливающие и те, у кого были здоровые ноги, до глубокой ночи имитировали знаменитую пару... Пришли сиделки (теперешние санитарки) и вместе с ранеными окунулись «в омут страстей»[1].
Независимо от того, насколько он верно отражает реальность, мифологизация артистизма в цитированном фрагменте очевидна. Очевидно и то, что феномен этот возникает «на стыке» определенной тематики («больные песенки»), индивидуальности
(Вертинский и Холодная) и аудитории, в данном случае массовой, стирающей грани между высшими и низшими чинами. Недаром Л. Борисов специально упоминает, что сестры милосердия «из демократических слоев» танцевали с врачами. Понимает он и единство стиля всего происходящего, завершая этот фрагмент своих воспоминаний цитатой из «песенки» Вертинского на смерть Веры Холодной:
«Ваши пальцы пахнут ладаном,
А в ресницах спит печаль.
Ничего теперь не надо вам,
Ничего теперь не жаль...»
Отсюда всего один шаг до мифологизации этой внезапной смерти во множестве версий, одна артистичнее другой.
* Красная разведчица, способствовавшая уходу сил Антанты из Одессы, за что и расстрелянная французами.
* Отравлена белогвардейцами за то, что она не появилась 10 февраля (1919 года, за 6 дней до смерти) на вечере в их честь в «Доме кружка артистов».
* Белая шпионка, расстрелянная большевиками на крейсере «Алмаз».
* Задохнулась в ядовитом аромате белых лилий, присланных влюбленным в нее французским консулом.
* Умерла от внематочной беременности.
Наконец, простудилась и «сгорела» за несколько дней от «испанки» (испанского гриппа), вирусного гриппа или «легочной чумы».
Тело артистки было забальзамировано то ли для переправки в Москву, то ли для сокрытия следов преступления. Похоронена она была при большом стечении народа в Одессе. Тело ее покоилось в цинковом гробу в склепе-часовне до 1932 г., когда кладбище превратили в парк.
Многие очевидцы, свидетели и наблюдатели, затем исследователи и расследователи, пытались выяснить истину и предлагали собственные версии одесских событий февраля 1919 г. В культурологическом аспекте легенды оказались важнее фактов.
Спустя почти шесть десятилетий в фильме «Раба любви» Никита Михалков подлил масла в огонь мифотворчества. Его героиня — звезда дореволюционного кино — была «списана» с Веры Холодной, хотя звали ее по-другому. Изящная и холодная стилизация режиссерского почерка блестяще сочеталась с некоторой экзальтированностью исполнения главной роли. Казалось, душа Холодной переселилась в ее alter ego — Елену Соловей — что опять-таки было созвучно верованиям начала века. Еще через 15 лет Олег Ковалов вновь реинтерпретировал тот же миф в своем «Острове мертвых».

Разлогов К. Артистизм в массовой культуре // Вопросы философии. 1997. № 7.

Примечания

  1. ^ Вера Холодная. М., 1995. С. 95-96.
Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera