Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
2022
2023
Таймлайн
19122023
0 материалов
Кино: Октябрь
Поделиться
«Октябрь» минус «Потемкин»
О переходе от пафоса к иронической эксцетриаде

‹…› Выпущенный наконец на экраны «Октябрь» Эйзенштейна — Александрова всколыхнул вокруг себя разнообразнейшие мнения и толки.

Эта фильма влезает в советское эстетическое сознание достаточно туго и пребывает в нем в состоянии неустойчивого равновесия. Нас этот факт радует сам по себе. Он говорит, что «Октябрь» есть сдвиг куда-то (вперед или назад — это второй вопрос) от некоей мертвой
точки киномастерства. Трафаретной фразой стало обычное пожелание директоров кинофабрик режиссерам, принимающимся за изготовление революционной картины:

— Сделайте нам что-нибудь вроде «Потемкина».

Причем в устах кинодиректора эта фраза значит вовсе не пожелание, чтоб делаемая картина была столь же неожиданным отклонением от установившихся на сегодняшний день киноштампов, каким был «Потемкин» два с половиной года тому назад. Пожелание
кинодиректоров глубоко формально, оно значит — сделайте, чтоб действовали массы, чтоб сюжет был революционным, а главное, чтоб пресса так же хорошо писала, как в дни «Потемкина».

Но никогда кинодиректорам не приходило в голову сказать — сделайте картину, чтобы была новой, непохожей на сделанные до сих пор. Не будем забывать, что успех «Броненосца „Потемкин“» у нас в Союзе явился в значительной мере отраженным звуком тех аплодисментов, которыми наградила его заграница. Кристаллизацией этого успеха явилось превращение «Броненосца „Потемкин“» в шедевр и стандарт кинематографического мастерства, в мертвую точку, от которой идет отсчет кинематографической продвижки.

Не то, в какой мере «Октябрь» повторил «Потемкина», а то, в какой мере он от него отошел, интересует нас, и думается нам, что 90% отзывов об «Октябре» строились следующим образом: хвалили, что напоминало «Потемкина», сомневались в том, что было в сравнении с «Потемкиным» необычно.

«Потемкин» в «Октябре» подвергся значительной деформации. В «Потемкине» время было взято крупным планом. Какие-то в общей ткани сценария «1905 год» мелкие эпизоды на Черном море превратились в основные громадные устои, на которые оперлась
повесть. «Броненосец „Потемкин“» — это в первую очередь очень своеобразный драматургический план. Резко очерченные коллективы, четко отграниченные от аморфной массы основного мира, действуют в этой драме: обновленный одиночка «Броненосец», вытянувшийся солдатскою шеренгою беспощадный «Режим», а между ними «Лестница», тянущаяся тысячами рук своих к броненосцу, но сшибаемая с ног ударом «Режима». Оба главных действующих лица, «Потемкин» и «Режим», вооружены, боеспособны и полны воли к власти.

Их действия создают зрительское напряжение. Массовка в «Потемкине» — это не массовка в обычном значении этого слова, где каждый отдельный человек стирается, превращаясь
в номер: в «Потемкине» член массовки увеличен до размеров актера, занятого в эпизоде. Ироническая установка отсутствует совершенно, чтоб не нарушить общего патетико-героического стиля, то есть такого стиля подачи человеческих поступков, при которой они кажутся исключительными, превышающими нормальные человеческие силы, не поступками, а подвигами.

В потемкинской части «Октября» происходит распад всех этих моментов.

Во-первых — временной масштаб охватывает снова обычную для
историко-революционного сценария длинную цепь недель и месяцев (нет концентрации времени). Во-вторых, потемкинские приемы работы жестко очерченными действующими силами, — скажем, Смольный, Зимний, «Аврора», не годятся в «Октябре», где враг (Зимний) дан прогрессивным паралитиком. Он медленно стаевает в облегающих его вооруженных пролетарских массах, как тает кусок сахару в горячем чае.

Благодаря этой заторможенности драматургического движения патетического разряда не получается. Что же касается героизации персонажей — в частности, матросы «Октября» в высокой степени напоминают сегодняшних подтянутых военморов, — то она представляет собою, с нашей точки зрения, неправильный прием. Зная по собственному опыту изображаемую на экране эпоху, зритель раздваивается между собственной памятью и директивой экрана. Эта нестойкость героико-патетических стандартов (одной из главных фабрик выработки которых является АХРР1) нас радует — наша эпоха стремительно диалектична, тип, являющийся для одного пятилетия положительным и прогрессивным, для другого может стать реакционным. Излишняя героизация батального подвига может создать вредное отвращение к темпам и «подвигам» эпохи культур-
ной революции. Поднять на патетические цыпочки сегодняшний день нельзя, ибо мы, его делающие, этим цыпочкам не доверяем.

Вот почему весь запас героической стилизации изливается в наши дни на годы прошедшие, в частности, на первые годы революции. Вот почему в «Октябре» так неожиданно и радостно поражает на фоне всех этих лазутчиков, патрулей, ощетиненных автомобилей, часовых такая «дегероизационная» деталь, как мужичонка, спящий
в зале заседания и отпихивающий своими валенками топочущиеся ноги своих соседей-врагов.

Так подтачиваются приемы, годные для одной задачи, механически перенесенные на другую. Что же представляет собою «Октябрь» минус «Потемкин»? Во-первых, это линия иронической эксцентриады, при помощи которой Эйзенштейн расправляется с классовыми врагами. Эта линия возрождает эксцентрические приемы «Стачки».

Мы позволяем себе сомневаться, насколько целесообразен прием засмеивания там, где нужно получить эффект патетический.
По своему физиологическому типу исключают друг друга реакции смеха и реакции патетического эффекта. Вспоминаю, в пьесе «Слышишь, Москва?», где фашистская половина действующих лиц была оформлена гротесково, понадобилось, однако, введение целого ряда фашистских зверств, чтобы оправдать и насытить большим подъемом сцену рабочего восстания.

И патетика, и ироника, как стилевые приемы, примененные в «Октябре», вызывают большое сомнение. Ведь это два стиля, весьма типичные для агитации, то есть возбуждения, связанного с достижением какой-либо более или менее ощутимой цели. И оба эти приема начинают шататься, как только эстетизируется агитация, отрываясь от ощутимой цели и превращаясь почти в возбуждение для возбуждения.

Кризис героико-патетического приема характерен не для одного Эйзенштейна. «Патетика во что бы то ни стало» загубила прекраснейший материал в фильме Вертова «Одиннадцатый».
Чистым остатком в пользу будущего, нащупыванием приемов, идущих вразрез с линией эмоциональных возбудителей, мы позволяем себе считать те пресловутые «ряды» вещей, располагая которые в определенном подборе по их диалектической значимости, Эйзенштейн пытается осуществить идею уже не кинообраза, а кинопонятия, то есть вместо эффекта чисто эмоционального, на который он работал до сих пор, получить эффект интеллектуальный. Ряды богов и боженят, долженствующие в итоге дать зрителю понятие «бог»; ряды генералов и статуй Наполеона, складывающиеся в фразу «диктатор»; ряды титулов, перебиваемые маршем по лестнице, складывающиеся в понятие «душка-Керенский», — вот первые попытки Эйзенштейна. Пока еще нельзя говорить об их удаче или неудаче, ибо все, что попадает на экран, условно и мыслится, во-первых — в контексте со всеми остальными кадрами, а во-вторых — в контексте эстетических установок зрителя.

Работать понятием на киноэкране гораздо труднее, чем работать образом, ибо возбуждение, рождающее образ, идет по линии абсолютных рефлексов. Пока со зрителем не заключено еще договора, как эти ряды понимать, он будет силиться понять их в ряду эмоциональном, патетическом, ироническом и будет считать их либо трючками, либо сомнительной символикой. Чтобы реализовать этот свой намек на открытие, Эйзенштейну необходимо сделать фильму, которая была бы построена так же насквозь в плане интеллектуальном, как «Потемкин» был эмоционально-действующим монолитом.

Итак, «Октябрь» минус «Потемкин» дает в остатке две ощутимых величины. Во-первых — распад героико-патетических форм, характеризующих советский монументализм, а во-вторых — тягу к выходу за эмоционализационные ряды, типичные для искусства
как фабрики эмоций, — на дорогу, ведущую к точному знанию, науке, к факту, сведенному в обобщение и становящемуся рабочим инструментом в руках напряженного, рассчитанного, культурного строителя социализма. ‹…›

Третьяков С. «Октябрь» минус «Броненосец „Потемкин“» // Советское кино. 1928. № 2-3.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera