Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Консерватория и детский экстремизм
«Я уже тогда был типичным волюнтаристом»

— Юра, у тебя было обычное ленинградское музыкальное детство? Гаммы с пелёнок, фортепиано и фортепиано, сосед по коммуналке, стучащий в стену топором? Так?   

— Спасибо, смешно... это очень яркая картина, конечно, но у меня происходило по-другому. Хотя бы потому, что в коммунальной квартире я жил только до одного года (на улице Бакунина была эта сказочная коммуналка — из пятнадцати комнат) и за это время реально ничем, кроме народного вокала, не занимался. Кроме того, я и в детстве, равно как и теперь, страдал экстремистскими замашками, даром что ребёнок был болезненный и умирал раз пятнадцать на дню.

И если хрестоматийно известен кошмарный сюжет (почти некро-реалистический), когда бабушка привязывает внука цепью к роялю, то в моём случае всё было в точности наоборот: я закрывал бабушку на крючок в комнате с пианино и уходил гулять куда-нибудь на бульвар Сен-Мишель (прошу прощения, занесло немного далековато), а потом возвращался и устраивал долгие дипломатические переговоры, на каких условиях её выпускаю...

Впервые за фортепиано я присел в три с половиной года, благо, наследственность у меня с бо-о-льшим количеством музыки, включая абсолютный слух, память, понимание и такую же абсолютную обструкцию. Кстати сказать, моя мама долгое время была единственной женщиной в Ленинграде, играющей на самом большущем в мире инструменте — контрабасе, этакая слоновая скрипка в человеческий рост. Но поверишь ли?.. — я никогда не любил музыку как обычное человеческое занятие, — сама по себе она меня не привлекала ни тогда, ни в школе.

— Это была музыкальная школа?   

— Да, самая что ни на есть музыкальная, — музыкальнее не бывает: школа при ленинградской консерватории — для особо одарённых детей. Там целых одиннадцать лет надо учиться, как про́клятому... Долбить гранит искусства, не хуже Микеланджело. Или дятла с отбойным молотком. Воспоминания об этом заведении у меня остались страшнейшие, не приведи господь ещё когда-нибудь повторить такое (более чем) сомнительное удовольствие. Суди сам: мой первый дряхлый педагог по фортепиано (Жуковская её звали) написала обо мне в личном деле следующую характеристику: нерадив, занимается мало... Туп... В общем, ничего из себя не родив, уже туп: как будто бывают какие-то другие дети. Понятное дело: я её не любил (от неё вечно воняло кислыми папиросами и она отвратительно кашляла, типичный бронхит семидесятилетнего курильщика). Потом Жуковская благополучно съехала (в другой мир), и меня попросту перекинули к другому (молодому) педагогу, Леониду Зайчику. Он вообще был «великий пианист», сам себе зайчик, и ему было не до всяких там «учеников». А потому у него картинка оказалась ещё хуже, в характеристике он отозвался обо мне так: ученик посредственный, заниматься не хочет и даже не скрывает этого. Кстати сказать, это моя пожизненная черта: при всех случаях не скрывать своего отношения. Кажется, им всем во мне именно это больше всего и не нравилось. Гонор, видишь ли, у сопляка... Ну, добро бы скрывал. Вёл бы себя как послушный ученик. Правда, и Жуковская, и Зайчик в том же кондуите напоследок добавляли, что этот шельмец «тем не менее — очень музыкален». Хотелось бы знать, что это может значить, да?.. И правда, наследственность у меня что надо: прочная и оригинальная.

Мой родной дед по матери Михаил Николаевич Соловьёв-Савояров в 1910-1920-е годы был известнейшим лицом, королём юмора и эксцентрики на эстраде. Имел собственный театр (в своём лице, типичный человек-театр), почти не зная нот, сочинял музыку и стихи. В общем, настоящий русский шансонье рваного стиля. У меня есть несколько его изданий, из которых ясно, что он работал в каком-то странном физиологическом жанре «Маша-киса, Маша-киса, мяу-мяу...» — такие вот, значит, у него были пристрастия... Но он был, прежде всего, неугомонный человек: великий эксцентрик и пантомимист. Сам пел свои песенки, представлял их в лицах, а бабушка (это было уже в двадцатые годы) ему аккомпанировала. О нём очень мало упоминаний в литературе, потому что в своё время он был изобличён и раскулачен как чуждый элемент и нэпманская культура, а нэпманская культура на советскую, к сожалению, повлияла мало... Но одно упоминание я хорошо запомнил. Как-то раз Александр Блок, придя к Мейерхольду на репетицию «Балаганчика», остался крайне недоволен и сказал: «Вы бы прежде сходили в театр к Савоярову и посмотрели, как он работает. Вот так нужно ставить «Балаганчик». Что же касается до меня, то я в себе постоянно чувствую связь с дедом, тем более что я очень похож на него, а ни на кого другого в нашей семье не похож совершенно. Такой вот типичный отщепенец — словно пришелец из другого времени, а здесь вечно чужой среди местных зайчиков и жуков: тупой, посредственный и нерадивый.   

— Твой экстремизм имел последствия во время учебы?   

— Ну разумеется: не слепые же вокруг меня находились всё это время! Советская педагогика вечно бдит и старается, чтобы из общей шеренги строителей социализма никто сильно не выдавался: ни вперёд, ни назад. Меня отчислили на восьмой год из класса фортепиано, хотя ещё в середине года на концерте я сыграл удачнее всех.

Причина здесь была удивительно проста: на концерте я исполнял сочинения Скрябина, которые меня очень сильно радовали, а на выпускном экзамене пришлось играть какую-то отвратную поделку, скучнейший клавирный концерт Моцарта, и я в середине настолько криминальным образом заскучал, что совершенно потерял над собой контроль и начал играть что-то своё, временами вовсе съезжая в сторону. Нервы сдали. Я уже тогда был типичным волюнтаристом, не склонным к «исполнительству» ни в каком виде, и занимался делом только при условии, если в нём была хоть какая-то доля моего творчества...

Кстати сказать, мой детский экстремизм был нетрадиционно высоко оценён школьным начальством. Он проявлялся и в том, что я умудрился попасть сразу в два директорских списка: круглых отличников без четвёрок и троек — и имеющих сразу две двойки в четверти. Понимаешь, какая прыть: одновременно отличник и двоечник, примерный мальчик с неудовлетворительным поведением. Например, я наотрез отказался ходить на уроки гармонии (это музыкальная дисциплина), заявив, что гармония — суть окаменение человеческого мозга и вообще мне не нужна, поскольку после школы я иду поступать «прямиком» в ветеринарный институт. Разумеется, добрые люди тотчас доложили об этом «куда следует». Услышав этакий донос, директор (Соколов была его фамилия, очень колоритный тип) озверел от меня совершенно, почти до потери самообладания, не понимаю — и как его апоплексический удар не хватил. Таких ярких примерчиков в спец.учебном заведении при консерватории отродясь не встречали..., — ведь это всё равно как, ещё не окончив Высшую партийную школу, заявить о вступлении в Демократический союз. Знал бы ты, каких мерзостей мне тогда пришлось от него наслушаться. Он вызвал меня в свой кабинет на первом этаже и с полчаса орал такие невероятные вещи, что я до сих пор не понимаю: почему его профессия назвалась «педагог», а не «демагог», к примеру. Поверь, я это ещё очень мягко выразился. Конечно, «демагог» тут совсем ни при чём, товарищ Эйхман...   

— Шокируя всех, ты выражал свой протест против определённой системы?   

— Скорее всего, нет, я действительно собирался после школы поступать в ветеринарный институт... на отделение болезней рыб и пчёл. Да-да, это я говорю совершенно серьёзно, не смейся: на самом деле есть такой факультет. И вместо того, чтобы ходить на уроки по «окаменению мозга», довольно много занимался общей биологией, подумывал одно время даже об отделении теоретической биологии университета.

Но потом... я очень вовремя понял, что при неизменно деструктивных наклонностях моих мыслей было бы совершенно ошибочно пытаться работать в науке (это же система — и покруче всякой музыки).

Потому как наивысшего для себя достижения в области теоретической биологии я уже достиг (в десятом классе школы), «опровергнув» линнеевскую систематику растений и животных, в результате чего всякая систематика разрушалась, и дальше не над чем было реально работать. — Хотя, сам видишь, на твой вопрос я ответил «нет», а на самом деле получается «да». Потому что любая заскорузлая система в первую голову вызывает у меня протест и отторжение.   

Юр.Ханон / Дм.Губин янв.1990-1997 ( Вялые записки )

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera