Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
ФЭД как записная книжкой
«Соленый хлеб» в конце концов получился

Все в документальном фильме идет от жизни, все питается ее соками. И, мне кажется, интересно было бы проследить, как именно из жизненного материала, из всем видимых обыденных факто в порой рождается образный кинорассказ.

Любой документалист рассказал бы об этом по-своему. Я расскажу так, как это случилось у меня.

Однажды мне, новичку, предложили снять для телевидения документальный киноочерк о рыбаках. И я согласился, хотя никаких идей по поводу «рыбацкого» фильма не имел, кроме (но в этом было стыдно признаться ) смутных ощущений от сигнал в ревуна, услышанных годом раньше на маяке за мысом Колка. Мыс этот — в Ирбенском проливе Балтийского моря, и попал я туда по заданию редакции рижской вечерней газеты, где тогда работал.

...Был о начал о апреля. Над морем висел туман, и смотритель маяка включил ревун. У-у-у!. . У-у-у!..

Днем я уже свыкся с протяжным звуком , но ночью долго не мог уснуть. Да и сам и хозяева не спали. Смотритель жил на отшибе , держал скот, и всю ночь в хлеву перед отелом ревела корова. И это мычание и зов маяк а в тумане, да еще шум моря и сосен — все смешалось для меня в сплошной рев, наполнивши й ту ночь невыразимой тоской и тревогой.

Под утро корова отелилась. Когда туман рассеялся, умолк и ревун. Только чайки кричали, и по-прежнему шумело море, и на дюнах скрипел и сосны, которые от постоянного напора ветра растут на мысе заметно под углом , как бы откинувшись спинам и к суше...

Вот с этим и ощущениям и я и поехал после разговор а в «Телефильме » на море , в рыбацкую артель «Звейниекс», начинать работу над очерком. Поехал, не имея ни плана, ни сценария, ни названия, захватив только фотоаппарат. Здесь мне бы хотелось кое-что пояснить. Дело в том, что к фотографии я питаю особо е пристрастие.

Пользоваться фото камерой меня научил отец. После служб ы в армии я работал репортером в газете. Фотография привела меня в кино и помогает в работе д о сих пор. Вмещающийся в карман ФЭД стал как бы фотозаписной книжкой. Ведь снимок — это и путевая заметка, и «узелок н а память», и мысль, и тема, а порой и «ключик» к изобразительному решению фильма. Итак, я приехал в рыбацкий поселок пока с одним только намерением произвести, так сказать, фоторазведку, не предполагая еще тогда, что тем самым уже по существу начинаю съемку фильма.

А начал я с того, что сходил с рыбаками на промысел, пожил в поселке и, не жалея кадров, все обснял. Снимал портреты, жанровые сцены, но больше всего — как ловят рыбу. Первый же мой «улов» оказался удачным — около трехсот фотографий! Разбросав их дома на полу, я стал искать, за что бы зацепиться, попытался сложить нечто вроде фотофильма, понятного без каких-либо комментариев.

И мысль и чувство хотелось выразить одним только изображением. И кое-что начало проясняться. Прежде всего то, что в киноочерке должно быть как можно меньше рыбы и как можно больше людей. Что это должен быть фильм-размышление о жизни рыбака, а не рассказ о том, как ловят рыбу. «Монтируя» фотографии, я неожиданно нашел и ключик к осмыслению всего увиденного в первые дни. Камни!!.. Море в день приезда было спокойным, почти гладким. Даже с трудом угадывался горизонт. Штиль, видимо, держался уже несколько дней, соль на прибрежных валунах успела под солнцем высохнуть, отчего на фотографиях они казались огромными белыми хлебами с черной корочкой внизу.

А в одном из «пасьянсов» эти хлеба легли рядом с другой фотографией — обветренными и просоленными насквозь руками старого рыбака. Два кадра, столкнувшись, родили образ рыбацкого труда, и сразу возникло название очерка — «Соленый хлеб», «Саля майзе» по-латышски. Я тут же связался с кинооператором «Телефильма» Висвалдисом Фриярсом, чтобы это снять на кинопленку. Мне казалось, что белые камни могут стать хотя бы фоном для титров или началом фильма. Но увы!.. Мы не успели. Пока приехали, прилив слизал с наших «хлебов» поэтическую соль, а мокрые они ничем не привлекали. Хорошо, что на фотографии остались.

Потом поднялся шторм, и на тех же гладких камнях мы нашли разбившуюся чайку. И это подсказало драматургическое решение, вернее, пока только драматургическую ось кинорассказа: весна — осень. Мы решили снимать весну и осень в состоянии моря, в жизни рыбаков... И мы сняли жен, матерей, невест, встречающих мужчин после долгого промысла в Атлантике, — и их же, когда снова расстаются. Рыбаки ведь — как чайки: на берегу только гнезда, а живут в море. Сняли проводы стариков на пенсию, чествование за верность морю и праздник именин для самых маленьких. Первый школьный день в рыбацком поселке, в первом классе учительница выводит первые буквы на черной доске — и в кромешной тьме отцы на промысле.

Промысел в стужу, когда леденеют снасти, волна сбивает с ног, — и полный штиль, только буруны за кормой. И все это монтировали встык: первую букву «у» и «у-у-у!..» — басовитый гудок корабля за окном. Волнение моря — и качание колыбели. Весна — осень — весна... В ходе съемок драматургическая ось начала давать ростки и ответвления, превращаясь постепенно в живое древо фильма, диктуя эпизоды и календарный план нашей киноэкспедиции. И параллельно со съемками все время велась фоторазведка новых эпизодов и кадров.

По фотографиям, как по эскизам, мы уточняли с оператором Фриярсом и его ассистентом Рикардом будущие стыки, композицию, стиль. Мы, к примеру, договорились все кадры снимать без переднего плана, чтобы на экране не терялось ощущение простора. А многие фотографии вошли в картину кинокадрами. Но самое ценное, что нам принесла фоторазведка, —- это главного героя фильма, старого рыбака Янковича. Он появился не сразу, а уже к концу съемок, когда стало ясно, что отснятый материал не складывается в кинорассказ. Древо-то мы вырастили, но оно не имело крепких корней. . Нужна была какая-то история, история человека, который, подобно соснам на мысе, выстоял и под ветрами и под ударами

...После шторма судьбы. Ведь рыбаков латвийского побережья жизнь не баловала, в былые времена заиметь моторную лодку — и то считалось выйти в люди. Я увидел старика в гавани в рабочей куртке с якорной цепью через плечо, вот таким, как на снимке. Сначала он мне просто понравился, а потом, разглядев толком фотографию, я вспомнил: да это же тот самый старик, который на «Празднике осени», когда старых рыбаков провожали на пенсию, сидел в первом ряду. У нас ведь есть кинокадр — старик, полный достоинства, не торопясь, вчитывается в только что полученную Почетную грамоту и, как бы взвесив ее на ладони, с особым изяществом закрывает.

Он тогда был в черном костюме, при галстуке, а не в этом полосатом шарфе с булавкой. Он ничем не отличался от других, и все же чем-то отличался. Подчеркнутым чувством достоинства, завершенностью жестов, артистизмом, что ли?.. Короче, мы с оператором поняли: это он, именно такой старик нам нужен! Мы побывали у Янковича дома, он показал семейный альбом.

Мы увидели молодого Янковича матросом на паруснике, на торговом корабле, групповой снимок: хозяин у бочки, вокруг — команда. Он показал виды многих портов мира, где ему довелось побывать, — Дьепп, Нью-Йорк, Рейкьявик, Буэнос-Айрес... И другая фотография: опять на родине, у своего «корабля» — старой рыбацкой лодки. Это была история целого поколения. На второй день мы сняли Янковича в рыбацкой гавани и у моря. Зная, что предстоит съемка, он надел другую куртку, не такую затасканную. Но весь он был настолько естествен, что настрой не мешал ему оставаться самим собой. Янковичу шла семьдесят третья осень.

Ходить на промысел он больше не мог и на море смотрел с тоской и нежностью. Так смотрит старик на свою старушку, с которой прожил век душа в душу. Каждое движение Янковича имело смысл. Вот он, что-то вспоминая, глянул на заржавевший якорь... Вот, переступив с ноги на ногу, он чуть подался вперед, к волне... Все было окрашено его душевным состоянием. А в монтаже эти тончайшие движения души обрели еще большую значимость. Образ старого рыбака помог нам «собрать» фильм. Правда, узнай мы его раньше, он вошел бы в фильм органичнее. Так, шаг за шагом, фоторазведка вела нас к финишу. К тому же нам повезло. Совершенно случайно мы с оператором Фриярсом наткнулись на веселый эпизод с заезжим фотографом, снимавшим возле клуба семьи рыбаков. И как-то само.

 

...И на «Празднике осени»  собой получилось, что финал очерка — это небольшой фотофильм, в котором наряду с кадрами фоторазведки использованы и снимки из семейного альбома Янковича. Только самый последний кадр — чайки на камнях — «комбинированный». Длиннофокусным объективом оператор снял чаек в покое, затем мы их спугнули, они стаей улетели в море — и создалось впечатление ожившей фотографии. А ревун, послуживший для очерка как бы камертоном, помог нам затем найти ключик для звукового решения. С тревожных гудков — они даны на фотокадрах «соленых хлебов» — фильм начинается. Ревуном он кончается. Соль на камнях.

Соль на руках. И сигналы маяка — как воспоминание о море и голос с берега...

Этот голос стал и лейтмотивом музыки. И тут звукорежиссер и композитор очерка Людгард Гедравичус преподал мне полезный урок. Стремясь к документальности, я хотел, чтобы в фильме звучал настоящий ревун. Одобрив звуковое решение в принципе, Людгард, однако, предложил в данном случае имитировать сигналы каким-либо музыкальным инструментом. Он сказал, что так даже будет лучше, гудки органичнее сольются с главной музыкальной темой — колыбельной. Но все-таки я уговорил его. Дни как раз стояли мглистые, и мы поехали к устью Даугавы записывать настоящий ревун. Поехали самой кратчайшей дорогой — по кромке залива. Осенью пляжи пустынны, берем разгон — наш «москвич» катит, как по столу. Уже издали был виден маяк, когда машина немного забуксовала.

Пустяк, думаем, шофер нажмет на газ — и выскочим. Но чем больше он нажимал, тем глубже колеса уходили в песок. Мы стали толкать под них доски, ветки, мы тянули машину, как бурлаки, и напирали сзади — ни с места. И тут только мы поняли, что под нами плывун.

А уже начался прилив, вода подступала к кабине, быстро надвигались сумерки, и поблизости — никого. — У-у-у!.. — гудел вдали ревун, но где уж тут записывать звук, если прохочет прибой, а машину засасывает песок! Не стану описывать всех приключений, скажу только, что бесславная звукоэкспедиция кончилась к полуночи, когда нас вытащил тягач береговой службы. Дважды он рвал стальные тросы, настолько глубоко засосало машину. А на следующий день вечером, когда мы встретились с Людгардом на телестудии, он дал мне прослушать гудки.

Они звучали чисто и тревожно, словно женский голос, зовущий с берега. Даже тревожнее, чем тогда, за мысом Колка. Это была валторна. И записал ее Гедравичус в радиокомитете, во время перерыва между репетициями симфонического орекстра...

Признаться, я до сих пор не перестаю удивляться, что «Соленый хлеб» в конце концов получился. Во-первых, это была моя первая самостоятельная работа. А во-вторых, есть еще одна причина. Мы ведь пустились в плавание без какой-либо ясной идеи, без названия, без сценария. И все пошло от самых обыкновенных валунов? и название, и драматургия, и весь образный строй фильма. Разве это не удивительно?..

Герц Франк. : Франк. Карта Птолемея 

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera