Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Страстность и быстрый темп

Мы с Марджановым встретились давно, в первый же мой сезон, после театральной школы. На сцене Одесского городского театра он ставил «Дядю Ваню». Для роли дяди Вани им был выписан из Тбилиси его соотечественник и друг, большой грузинский актер Алексеев-Месхиев. Будучи пламенным поклонником его таланта и увлеченный игрой Алексеева-Месхиева, К. А. Марджанов совсем не замечал, как текст Чехова зазвучал со сцены с сильно грузинским акцентом. Между прочим, на «Дяде Ване» произошел крохотный инцидент, который так запал в память, что не рассказать о нем нельзя. Он был остро пережит тогда.
На генеральной, едва опустился занавес после второго акта (сцена Елены Андреевны и Сони), за кулисы вбежал Константин Александрович. Раскрасневшийся, с глазами, сияющими восторгом, он бросился ко мне. Я замерла от счастья. Боже мой, ведь я впервые играю большую роль... профессоршу... только что провели сцену под занавес... он хочет мне сказать... лихорадочно проносится в голове... И вдруг Марджанов: «Где Мансветова?» (она играла Соню). И, отстранив меня с дороги, он подбежал к ней и осыпал ее похвалами! Боже, как больно! Первая царапина по актерскому самолюбию, увы, такому чувствительному у всех нас. Казалось, я возненавижу его! Так поступить! Что за нечуткость! Но Константин Александрович был настолько искренним, пылким в эту, горестную для меня, минуту, что на него даже нельзя было обидеться. И когда боль смягчилась, меня охватил смех: вот уж попала пальцем в небо!
С этой первой постановки началось мое преклонение перед режиссированием Марджанова. Меня поразила страстность, быстрый темп и решительность его в работе — он, что называется, «берет быка за рога». И, при необычайной ясности и конкретности своих постановочных устремлений, сразу и от исполнителей ждет и хочет такой же решительности.
Я не могу вспомнить ни одного творческого столкновения с Константином Александровичем во время репетиции, ни одного даже намека на проявление режиссерского диктаторства или каприза, что, казалось, легко могло бы быть. Наоборот, он ведет репетиции всегда как-то совсем свободно, не навязывая своей воли, подхватывает инициативу актера, чутко поддерживает его увлечение работой и сам тут же загорается, чуть явилась у актера удачная деталь, жест или интонация.
Марджанов совсем не был режиссером-педагогом, однако он умел удивительно метко, на лету схватить, что актеру нужно подсказать, куда подтолкнуть. И помочь ему, не вдаваясь в отвлеченные рассуждения или глубины теоретических истин. Он выведет из затруднения, поправит ошибку просто, прямо, практически.
Совсем плохо запомнились мне еще две пьесы одесских постановок Марджанова — претенциозный «Мертвый город» Габриэля д’Аннунцио и ибсеновская «Комедия любви», но очень ярко осталась в воспоминании наша встреча уже в Москве, в 1912 году. Эта работа нас по-настоящему творчески сблизила.
Писатель А. С. Вознесенский закончил тогда оригинальную пьесу. В ней было девять картин и ни одного слова текста — пьеса молчания. Автор избрал такие значительные и напряженные моменты в жизни людей, когда люди не говорят, — острые короткие события протекают в молчании. Но отсутствие текста ни в коем случае не делало пьесу Вознесенского обычной пантомимой, где слова заменяются условным жестом. Нет, нет, — здесь молчание от напряженности переживаний, молчание не внешнее, а органическое. Надо сказать, что не во все минуты пьесы отсутствие слов казалось естественным. В некоторые моменты оно было натянутым, становилось только приемом. Но в общем вещь представляла свежий материал совсем нового драматургического жанра, интересного и для режиссера, и для исполнителей.
Автор прочел пьесу Марджанову, она называлась «Слезы». Константин Александрович сразу увлекся ею, загорелся и тут же решил ставить ее и везти в большую гастрольную поездку. Сюжет пьесы был довольно примитивен. Автор изобразил судьбу женщины, часто повторявшуюся в условиях буржуазного мира. Неустойчивая, без определенных целей, мыслей, мировоззрения, героиня пьесы показана вначале едва только вступающей в жизнь. Она озарена счастьем первой любви. Затем первые радости материнства и вскоре — первая измена мужа. Здесь ломается прямая линия нормальной честной жизни. Женщина вступает на сомнительную дорожку легких утешений. Балы, рестораны, случайные увлечения углубляют ее ошибки. Постепенно она опускается до положения содержанки, затем, потерявшая себя, опустошенная, скатывается все ниже и ниже, а в финале мы видим ее уже безвозвратно погибшей. Женщина, поджидающая на улице какого-нибудь мужчину, который купит ее ласки.
В каждой картине есть момент, когда она плачет. Плачет всегда по-иному, начиная со светлых, бурных слез переполненного любовью сердца начальной картины до безнадежных, мертвых слез финала. Эти слезы безмолвно льются по грубо намалеванным щекам падшей женщины.
Что привлекло Марджанова в этом, достаточно банальном сюжете, правда, выраженном совсем необычно? Мне думается, что он искал в пьесе не отдельный случай из жизни какой-то женщины, а стремился к обобщению. Он понимал закономерность несчастной участи и ужасного финала для женщины в условиях унизительного бесправия капиталистического общества. И бунтарь по своей натуре, человечный, свободолюбивый Марджанов захотел обличить со сцены бездушные, звериные нравы буржуазного общества, грязное отношение к женщине. Показав трагическую развязку пьесы, он хотел потрясти зрителей, вызвать и в них осуждение, протест. Уже тогда Марджанов интуитивно, но с прозорливостью и чутьем художника поставил перед собою революционную задачу!
К работе над спектаклем были привлечены интересные артистические силы. Первое время героя пьесы играл И. Н. Берсенев. Эпизодическую роль капиталиста исполнял А. А. Биров. Молодой актер Художественного театра Биров, сыграв маленькую бессловесную роль письмоводителя в пьесе Льва Толстого «Живой труп», сразу обратил на себя внимание театральных кругов и критики. Он рано погиб от тифа, но оставил о себе восторженное воспоминание, как об актере оригинального и глубокого таланта.
Для исполнения испанского танца в одной из картин была приглашена только начинающая тогда свою сценическую карьеру и в дальнейшем популярная танцовщица Эльза Крюгер. Центральная женская роль поручена была мне. Для девяти декораций спектакля был приглашен художник В. А. Симов, оформлявший все спектакли того времени во МХТе. Но, пожалуй, самым ценным в постановке было музыкальное сопровождение. Оно выражало и эмоциональную жизнь действующих лиц, и авторский замысел. Его создал И. А. Сац — этот «бог музыки, спрятанный в кулисах Художественного театра», как называли его тогда.
С великим волнением и робостью приступили мы к репетициям. Я лично совершенно терялась, не представляя себе, как же можно будет передать содержание, эмоции, мысли, не произнося ни одного слова! Но Константин Александрович показал себя тем бесстрашным кормчим, который умело, уверенно ведет корабль в не исследованных еще водах.
Без тени сомнений в успехе «Слез», решительный и быстро схвативший самую сердцевину нового приема для этого говорящего, а иногда трагически кричащего молчания, он четко определил взаимоотношения действующих лиц, вскрыл значение ударных моментов пьесы. И с нами вместе стал строить сцену за сценой, создавая простые, но безупречно точные движения и мизансцены. Он сделал их настолько верными и жизненными, что мало-помалу исполнители почувствовали, что действительно не нужно слов, потому что сами положения и действия понятны и говорят своей выразительностью. Константин Александрович заразил нас полной верой в истинность происходящего, и я настолько сжилась с пьесой, что мне стало казаться, будто страшная судьба героини — моя личная. И то, что все события, переживания надо было выразить без текста, обостряло усилия. Нервы были предельно напряжены, жадно, нетерпеливо хотелось ухватить, угадать новый для себя прием, каким удастся передать публике мельчайшие модуляции внутренней жизни. Ведь на сцене мало только самой чувствовать! Нет, нет, актер не тот, кто переживает, а тот, кто умеет это передать и захватить своими эмоциями зрительный зал.
Кроме того, мы были в плену режиссерского замысла. Он увлекал своей, новой для нас, боевой задачей беспощадного обличения и протеста. Марджановский план обязывал к игре крупной, смелой.
Драматургический материал таил в себе динамическую действенность. Марджанов угадал ее и насытил сцены разгорающейся бурей движений. И только заключительная картина, в контраст с предыдущими, была построена на неподвижности. Мы боялись, что содержание ее из-за этого может остаться непонятным публике. Действительно, на сцене ночная улица. Пустынно. Мерцая, горят фонари. Героиня пьесы стоит, устремив неподвижный взор в холодный железный ставень закрытого магазина, и думает. Хотя ее внешний вид и музыка, в которой проходят прежние мелодии, дают представление о содержании ее мыслей, но все-таки...
И Марджанов, решив покончить с сомнениями, а также проверить впечатления от пьесы и от игры, наполнил зал, на первой генеральной, солдатами. И мы сыграли пьесу перед таким, совсем не искушенным в театральном восприятии зрителем. Каково же было изумление, когда мы узнали, что до нашей публики верно и до мельчайших нюансов дошли и содержание пьесы, и переживания актеров! Игра захватывала и волновала их!
Новизна и оригинальность спектакля, художественная высота его замысла и постановка, смена прекрасных декораций, невиданный еще прием актерской игры создали впечатления, как оказалось, надолго сохраняющиеся в памяти. Мне встречались, много лет спустя, люди театра или просто зрители, и они до мелочей помнили и могли рассказать об этом спектакле.
Каким верным оказался порыв Марджанова смело взять в работу пьесу, нигде и никем не проверенного жанра, и суметь сделать из нее волнующий самого простого зрителя спектакль. Этот опыт подтолкнул его на новые, не изведанные раньше средства сценической выразительности, и они настолько окрылили Марджанова, что он снова задумал композицию на музыке и молчании. Героями ее должны были явиться Шопен и Жорж Занд. К сожалению, другие постановки отвлекли его, и он не осуществил своей интересной художественной идеи. 

Юренева В. То, чего не забудешь // Константин Александрович Марджанишвили: Творческое наследие: Письма: Воспоминания и статьи о К. А. Марджанишвили. Тбилиси: Литература да хеловнеба, 1966.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera