Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Невозможно осмыслить всю глубину счастья...
О поступлении на драматические курсы

Взлетающая бронза коней Аничкова моста и рядом — большая витрина с фотографиями знаменитых артистов. Я с робкой жадностью рассматриваю лица этих счастливцев, этих избранников. И я мечтаю встать рядом с ними? Куда там! Каким холодным великолепием полны они! Их сфотографированные глаза смотрят на меня уничтожающе.

Вот целая плеяда французских актрис. Актеры во фраках и бархате исторического костюма. Белые кружева жабо, манжет. Пышные мольеровские парики. Дальше — танцовщицы. Почему столько снимков одной и той же? Низенькая худая женщина на сильных, толстых ногах в трико. Шею ее сжимает бриллиантовое ожерелье. Упрямый лоб и из-под бровей смотрят маленькие злые глаза. На губах застыла невеселая улыбка. Это — Кшесинская.

И вот другая — необыкновенно воздушная, в белых пачках. Ее не очень красивое, но прекрасное лицо повернуто ко мне, два темных грустных глаза смотрят загадочно и умно. Анна Павлова. И ниже... Бог мой, как могла родиться такая красавица! Прямой пробор. Волосы ложатся двумя волнистыми прядями, оттеняя личико детской чистоты. Глаза, как у святой. Глубоко вырезанный лиф показывает хрупкие плечи, совершенной формы грудь и шею. Это какая-то Лина Кавальери. Невозможно успокоиться, так она хороша! А вот человек с чуть-чуть бульдожьим лицом. В черных глазах его огонь. Буйная шевелюра. Он одет в черный бархатный колет, брови сведены в треугольник скорби. Актер Мамонт Дальский в «Гамлете». Рядом аккуратненькая старушка, миловидная, вся как шарик. Крошечные руки. Широкое платье топорщится от круглости живота. На голове — чепчик. Стрельская. Очевидно, играет смешные роли. И как бы в контраст ей худенькое тело, какое-то бестелесное лицо и огромные глаза. В них очень много жизни. У нее длинная и звучная фамилия: Комиссаржевская. Очень симпатичная дама.

А вот глядя на этого, ужасно хочется смеяться. Массивные щеки, много здоровья и веселья. Ноги, большие и толстые, широко расставлены, как у глиняного истукана. Ах, это Варламов! Я о нем читала уже в петербургских газетах. Там было написано, какие блюда любит «дядя Костя» и сколько он ест...

Высокий человек в белом военном кителе со стэком в руках. Правильный резкий профиль, необычайно гибок и строен. В глазах — спокойствие олимпийца. Очень молод и очень красив. Ю. М. Юрьев в пьесе «Закат».

Кто они? В каких театрах можно их найти? Увидеть их живыми чтобы они не смотрели так неподвижно и загадочно, чтобы они задышали, заговорили, рассеяли тайну, перестали уничтожать (меня, девочку из Ташкента, с провинциальными косами, в шляпке, вышедшей из моды. Какие пути ведут к вам в этой скачке людей, трамваев, лошадей, важных полицейских, роскошных экипажей? Поток несется, глухой к тому, чего я так страстно хочу, к чему рвусь.
А кто этот славный старик? Весь пухлый, круглый: и лицо, и руки, и большой живот. А глаза, как у ребенка. Как, это и есть Давыдов? Давыдов! О нем говорят, как об удивительном актере и учителе. Ведь именно к нему я стремилась пойти учиться... Так вот он каков? Да, но где найти его? Как отыскать?

Я мучилась, не зная, что предпринять, как приблизиться к миру артистов, к театру.

Если шагнуть несколько назад и коснуться моей биографии, то надо сказать, что за мной нет театральной династии, как у Самойловых или в семье Садовских, где служение театру передается из рода в род и каждый член семьи с малых лет как бы призван, подготовлен для работы в театре.

Нет, я могу насчитать только двух людей, которые «исторически» связали меня с моей профессией. Это моя прабабушка с материнской стороны, итальянская певица, выступавшая и в Петербурге, и отец, генерал Шадурский, безумно влюбленный в театр, вею жизнь, игравший в любительских спектаклях.
Итальянская прабабушка нас всех по женской линии наградила голыми для театра голосами. И когда на спектакле мне подают записочку из публики, в которой хвалят мой голос, я знаю, что этой милой минутой я обязана ей, ее прославленному бель-канто.
Она очень рано умерла и похоронена в Париже, на знаменитом кладбище Пер-Лашез. Я когда-то видела белую плиту ее гробницы в лапчатых тенях от качающихся над ней каштанов, патетическую надпись и мраморные лавры.

Я думаю, что надо протянуть прямую нить между страстью к театру моего отца, его дилетантской, но выразительной игрой и моей, уже профессиональной артистической жизнью.

В детстве мы часто подглядывали в замочную скважину комнаты отца, где он, закрывшись на ключ, снимал свое поенное платье и в халате, повязав голову салфеткой в виде больничного колпака, репетировал перед трюмо гоголевские «Записки сумасшедшего». Мы, конечно, еще не читали этого произведения, но на нас производили щемящее, пронзительное действие его глаза и голос с лихорадочными, жалобными интонациями: «Нет, я больше не имею сил терпеть. Боже, что они делают со мною... Матушка, пожалей о своем больном дитятке». Смертельная тоска слышалась в его восклицаниях, и мы плакали, слушая их. Но отец, видимо, был недоволен собой. Он переделывал, искал, пробовал, менял, словом, работал с увлечением и упорством настоящего профессионального актера. Он в эти минуты преображался, становился каким-то чужим, загадочным, а его усилия и старания казались мне делом непонятного, но важного значения.

Вероятно, у отца был большой актерский талант, включавший в себя полюсы трагического и комедийности, так, как и в опереттах он был положительно бесподобен. Отец играл буфонных комиков.

Вдоль по горам оленя гнать,
Налоги с подданных сбирать,
Не думая о порицанье, я в состояньи,
Но итти на брак... я не дурак
Супругу взять? О нет, никак...
На это я не в состояньи...

Этими куплетами он приводил публику, знакомых и сослуживцев в состояние полного восторга.

И в ту же пору я увидела впервые в жизни актеров. Нас, еще совсем маленьких, спешно усылали в детскую, если вечером к отцу приходили бритые, нарядно, но бедно одетые люди. Они были веселы, курили и пили вино. Шутки и смех слышались всю ночь через запертые двери; они дразнили наше любопытство, и мы, выскользнув из- под одеяла, бежали босиком к дверям поглядеть через ту же заветную дырочку, что там делается. Гости нам ужасно нравились своей непринужденностью. Все говорят друг другу «ты» и целуют друг друга; вероятно, они — родственники. Отцу, видимо, они также очень нравятся. Он постоянно приглашал эту шумную ватагу, хотя по тем временам его чин, казалось, должен был отдалить их. Актерское дело считалось тогда сомнительным, актеров не принимали в обществе. Но отец отдавался свободно своей любви к театру и актерству.

Это было В Ташкенте — чудесном Ташкенте, полном благоухания мартовских роз и шёпота стремительно бегущих арыков.
О, этот город! Какая прохлада по вечерам после кусающегося дневного солнца! Людей охватывает томление от одуряющих акаций, улицы выбелены луной, церковный крест лежит черной неподвижной тенью посреди площади. Тишина, настороженность... И только арыки бегут и шепчут, шепчут, шепчут...

В этом климате всё хочет жить с удесятеренной силой: деревянные заборы распускаются листьями, на новых оглоблях вырастают свежие ветки...

А сейчас я стою в чужом, страшном Петербурге, уничтоженная величием «богов» театра, замерших под стеклом витрины. Мимо проносится поток Невского. Ему все равно, что меня мучает, о чем мои страстные мечты.

Вся осень прошла в бессильных порывах. Надежды сменялись приступами отчаяния.

В своей биографии есть одно несколько необычное обстоятельство: мои отец сам хотел, что6ы я стала актрисой, а ведь в те времена стремление к актерству, зародившееся в молодом существе, часто встречалось протестом вызывало в семье даже родительские проклятия.

Однажды, уже тяжело больным, отец высказал мне свое желание. Я выслушала его, полная счастья, и мысленно дала себе клятву, что исполню его завет.

Я везла отца домой, в Ташкент, с кумыса.

Он уже не вставал, и мы принуждены были остановиться в Самарканде.

И вот по цветущим улицам Самарканда, красавца-города со старинными изразцами ажурных мечетей, шумными восточными базарами, с высеченной из гранита черной гробницей Тамерлана и цепью снежных гор на сияющем горизонте, мы потащили на носилках моего бедного умирающего отца. Его несли служащие лазарета, а мы с доктором шли рядом. Что может быть печальнее такого шествия? Отец смотрел на мир своими голубыми глазами, точно прощаясь с жизнью, которую так любил и пил так жадно.
Нас поместили в громадной пустой палате военного лазарета (все были в лагерях), и вот ночью я услышала какой-то клекот, хрип. Не помня себя от ужаса, я не умела ничего предпринять (мне было пятнадцать лет) и побежала через пустые палаты, коридоры, крыльцо, двор — к доктору. Он спал во флигеле; на мой стук вышел, надевая китель, и быстро направился в палату.

Казалось, прошли века, пока я, охваченная темнотой и тишиной, ждала у крыльца. И вот доктор возвращается, идет медленно, как-то ужасно задумчиво смотрит в сторону и курит.

— Ну... — протяжно начал он, — дело в том, что... вашего папы уже нет.

— Нет? Как нет? Он всегда был... и теперь...

Земля качнулась подо мной, голова запрокинулась, и я увидела над собой провал черного звездного неба. В лицо мне глянули мириады сияющих звезд. Все кругом жило, торжествовало, арыки шептались о чем-то своем, и только я одна стояла, растерзанная горем, среди этого ликующего мира и поразившего меня в эту минуту его безразличие к страданию человека...

У моего плеча, словно в тумане, голос доктора:

— Хотите остаться в лазарете и работать здесь как сестра милосердия?​

— Я не могу... Я обещала ему... Мне надо быть актрисой...
Это первое молодое горе стало потом материалом для самых драматических моментов в моих ролях.

А теперь я терзалась бессилием. Да, я не умела понять, как мне надо поступать, куда итти, чтобы начать учиться. Шли недели... И вдруг однажды я решилась: пойду в Александрийский театр, где играет Давыдов, отыщу его и все ему скажу. Он добрый, умный, он поймет и спасет меня.

Вот я иду Екатерининским садиком, но от конфузливости и малодушия долго кружу у памятника Екатерины Второй, не решаюсь, рассматриваю бронзовую императрицу, медлю. Нет, надо все-таки итти!..

Подхожу к деревянному подъезду. Написано: «Вход для артистов». Войдя, совершаю стратегическую ошибку, ужасную по своим последствиям. Вместо того чтобы пройти прямо в вестибюль, где толпятся люди, я поворачиваю налево и начинаю подыматься по лестнице. Но я счастлива от своей решимости. Сейчас я найду Давыдова, скажу ему все. Надежды поддерживают меня.

Вот первый этаж и наглухо запертая дверь. Я остановилась, толкаю ее. Нет ответа. Дальше, выше. Очевидно, он там. Сейчас встретятся люди, и я их опрошу, где Давыдов. Опять ступени, ступени, снова дверь. Я нажимаю ручку. Нет, и эта дверь закрыта.

Неужели еще не здесь? Ну да, конечно, еще немножко выше. Опять иду, иду. Ступени уже сыплются мне навстречу серым размеренным потоком. Всё молчит, вымерло. Я и лестница. Лестница бесконечна. Стены беззвучно смеются над моими глупыми усилиями. На самом верху (это были, вероятно, двери на колосники) я остановилась, — дальше итти нельзя, ступени кончились. Мне становится стыдно самой себя, щеки пылают краской, я поворачиваюсь и начинаю сбегать вниз.

Скорее, скорее из этого каменного склепа! Кто построил такое страшное своей монотонностью и серой скукой место?
Мое бегство стремительно. Прыжком я вылетела на площадь. Дверь стукнула за мной.

О, есть еще воздух, люди, солнечный день! Сердце гудит в груди. Надежды погребены. Конечно, мне никогда не найти Давыдова. Но я жива. Я могу итти по ровной поверхности, кругом пространство, звуки, люди, краски, жизнь. Я была в башне смерти, но сейчас я спаслась. И вскоре стала делать решительные и верные шаги к сцене.
Узнав о приеме на императорские драматические курсы, я начала готовиться к экзамену.

Первый курс будет вести В. Н. Давыдов.

Теперь я шла к нему уже правильной дорогой. Никаких лестниц. Прямо, широкими коридорами училища.

В маленьком партере школьного театра сидят экзаменующие. В театрике всего три ряда кресел. Низенькая сцена, похожая на клубную, и в центре — пышная суфлёрская будка, ныне бедная отставная старушка.

Желающих экзаменоваться — множество, более чем девяносто. Я на «Ю» — значит, в самом конце алфавитного списка. И... о ужас! Почти не было человека, который бы до меня не читал «Белое покрывало» и «Как хороши, как свежи были розы». Томительное ожидание. Наконец, вызывают меня. Я вышла на сцену. Это было к концу дня. Колени мои неудержимо плясали какой-то danse macabre.
Лицо от бледности отливало зеленым.

— Ну, что же вы прочтете? — спросил сдобный голос без металла.
Он принадлежал старому человеку, чрезвычайно толстому, скромно и элегантно одетому. По его большому животу ползли бесчисленные брелоки в бриллиантах. Очаровательные пухлые руки мягко жестикулировали. На меня смотрели детские голубые глаза. Давыдов! Мой Давыдов! Наконец-то! Вот он, не сфотографированный, а живой, настоящий. И уже не уплывет от меня, не скроется в неизвестности. Меня теперь связывает с ним нить, которую я не выпущу из рук, хотя бы все силы земли вырывали ее у меня. Какое счастье и какой ужас! Он сию минуту станет слушать мое чтение. Ай! Что это с моими ногами?

— У меня «Белое покрывало», — поперхнулась я.
Улыбка скользнула по всем лицам.

— Ну... пожалуйста.

— «позорной казни обреченный», — услышали экзаменующие в пятидесятый раз.

Мысли несутся где-то вне меня; слова доносятся чужие, глухие.
Меня прерывают.

— А еще что?

— «Как хороши, как...»

Опять улыбка и опять, едва я прочла «теперь зима, мороз запушил стекла окон», меня останавливают, и я ухожу со сцены. Экзаменующие удалились на совещание. У-y, как беспощадно долго длились минуты! Мы сидели, прикованные к стульям, не в силах даже перекинуться словцом. Наконец, на сцену деловито прошел человек в вицмундире, лысоватый, с крупным обрюзглым лицом — инспектор училища П. В руках его — список принятых. Их восемнадцать. Он читает фамилии. От страха и волнения я не существую. Уже все равно, ни на что нет надежды...

— ...и Юренева, — заканчивает он список.

И сразу точно весь мир встряхивается и заливается светом и теплом.
Я принята! Принята! Нет, невозможно осмыслить все великое значение этих слов, всю глубину этого счастья.

Юренева В. Записки актрисы. М., Л.: Искусство, 1946. С. 11-18.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera