Таймлайн
Выберите год или временной промежуток, чтобы посмотреть все материалы этого периода
1912
1913
1914
1915
1916
1917
1918
1919
1920
1921
1922
1923
1924
1925
1926
1927
1928
1929
1930
1931
1932
1933
1934
1935
1936
1937
1938
1939
1940
1941
1942
1943
1944
1945
1946
1947
1948
1949
1950
1951
1952
1953
1954
1955
1956
1957
1958
1959
1960
1961
1962
1963
1964
1965
1966
1967
1968
1969
1970
1971
1972
1973
1974
1975
1976
1977
1978
1979
1980
1981
1982
1983
1984
1985
1986
1987
1988
1989
1990
1991
1992
1993
1994
1995
1996
1997
1998
1999
2000
2001
2002
2003
2004
2005
2006
2007
2008
2009
2010
2011
2012
2013
2014
2015
2016
2017
2018
2019
2020
2021
Таймлайн
19122021
0 материалов
Поделиться
Его взгляд
Посвящение Ивану Мозжухину

15 апреля

День прошел в беспрестанных хлопотах. Быстро промелькнули часы: утром у портнихи, по магазинам за покупками, у подруги, с которой обсуждали вопрос о переезде на дачу.

Вечером, утомленная, я пришла к себе, в маленькую уютную комнату. Сбросила на кушетку докучные покупки, оттянувшие мне руки, и, сколов шляпку, устало опустилась в кресло, единственную роскошь моей комнатки. Даже в зеркало не взглянула, не посмотрела на любимые картины, развешанные по стенам — так усталая, отдыхая, я думала, что этот вечер я проведу спокойно — и смогу написать письма родным.

Не успела я, как следует отдохнуть, как раздался звонок. К моему крайнему сожалению, пришли ко мне: пришла подруга Люда, веселая хохотушка, резвая, голубоглазая блондинка. На ней было одето новое платье — но я второпях не обратила на это внимание. А Люда не смущалась моей холодностью и сразу звонко затараторила.

— Ах, ты, Принцесса Греза, все мечтаешь о чем-то, да принца ждешь... Но довольно мечтать — идем я тебе принца покажу.

Я недовольно пожала плечами. — Я устала, никуда не пойду. — Нет, ты должна пойти. Я тебе ручаюсь, что ты не пожалеешь, и времени займет немного — идем в кинематограф.

Это было уже слишком. — Ты что же, издеваешься надо мной, — резко сказала я, — ты знаешь — я не люблю кинематографа — там так редко бывает что-нибудь хорошее — а пошлости вокруг нас и так много.

Но Люда сумела меня уговорить. Не знаю, может быть, мною двигало какое-то предчувствие, но я скоро согласилась.

Пышно горели огни кинематографа, когда мы подошли ко входу. Мне бросился в глаза яркий манящий плакат — загадочная женщина с чувственными губами, обвитая огромной змеей, положившей ей голову на плечо, — с черной надписью: «Грех».

У кассы была большая очередь. Я уже недовольно стала говорить Люде, что не стоит торчать в хвосте из-за какого-то кино-спектакля, но Люда устроилась скоро — и билеты очутились у нас в руках.

В фойе было светло, тесно, шумно. Покрывая этот монотонный шум, оркестр играл какое-то бравурное попурри. Я присела в углу, на место, которое мне любезно уступил какой-то военный. На стенах были развешаны фотографии из картины, которая должна была демонстрироваться. Я было взглянула на них... И вдруг меня поразило одно лицо — крупные черты, высокий лоб, тонкие аристократические губы — и взгляд, — бездонно-тяжелый, могучий, томящий взгляд. Я не могла оторваться от этого взгляда. Чем больше я смотрела — тем глубже волновал и приковывал меня этот взгляд.

Неугомонная Люда привела меня в себя.

— Не смотри, Лиза, влюбишься. А он далеко...

Я хотела ей что-то резко ответить, но по фойе рассыпался резкий звонок, и публика бросилась к входу в зал. Люда схватила меня за руку.

— Пойдем — там увидишь...

Через несколько минут мы были в большом зале. Публика шумно рассаживалась. Хлопали подвижные сиденья кресел, ворчали уже усевшиеся, через ноги которых пробирались к сиденьям неуспевшие. Но скоро все успокоились, прозвенели звонки — и мрак упал над толпой. Из глубины зала — откуда послышался равномерный стук аппарата — словно чье-то сердце беспрерывно судорожно трепетало, — вылетели светлые нити лучей и бросившись к экрану, прильнули к нему и закружились в светлом хороводе. И из паутины лучей — чудом творчества — стали ткаться на безмолвном экране трепещущие картины жизни, любви и страдания...

Как во сне, смотрела я на сменявшиеся образы экрана. Их внутренняя связь, единая идея, которую хотели напитать их творцы — ускользала от меня. Я видела только одно лицо, одну фигуру и следила только за ней, ожидала только ее появления. Во время коротких перерывов между картинами, я закрывала глаза — мне хотелось уйти от окружающей обстановки, сделавшейся мне невыносимо чуждой. Я не отвечала на слова моей подруги, сидевшей рядом, чем, очевидно, очень раздражала ее. Но мне было все равно, я лихорадочно ждала: когда, наконец, увижу его взгляд, бездонно-томящий взгляд, поразивший меня на фотографии в фойе.

И вдруг, совершенно неожиданно — в мою душу впился этот сверхчеловеческий свинцовый взгляд. Как это случилось — я даже не заметила. Я помню только, что после мучительно тяжелой сцены, когда он, мой герой, упал в отчаянии,— экран померк... И из мрака выступило его лицо.

Обрамленное внезапно поседевшими волосами, с горько сжатыми губами и чуть заметными молниями морщин, избороздившими прекрасный лоб, оно было неподвижно, словно изваянное из мрамора... И только глаза жили непонятно-чудовищной жизнью. Прямо в упор устремленные на меня — они пронизывали душу, они говорили о безмерной скорби, о сверхчеловеческой напряженности переживаний. И в этом его взгляде для меня потонуло все: и пошлый сеанс кинематографа, и грубая публика вокруг, и треск аппарата — и моя маленькая, одинокая жизнь... Его взгляд раскрыл предо мной великую тайну — тайну души чужой, в страдании своем близкой всем живущим, в мучениях своих прозревающей всю бездонную глубину человеческой скорби.

Мне казалось, что весь мир застыл в этом взгляде; несколько мгновений, в течении которых этот взгляд сжигал мою душу — мне показались вечностью. Да они и остались вечными — ибо этот взгляд я не забуду никогда!..

Я услышала чьи-то всхлипыванья рядом, сдержанный стон и в это мгновенье снова мрак стал окутывать его лицо... Тускнел, окутываемый путами теней его взгляд и наконец исчез, совершенно поглощенный мраком. Тотчас-же вспыхнул свет, публика зашумела, засуетилась, захлопали сиденья и раздался шум сотен движущихся ног, многоголосое ворчанье проснувшегося зверя — публики...

Я сидела неподвижно, словно ожидая, что вот-вот снова погаснут огни — и я увижу его взгляд. — Пойдем! — дернула меня Люда, — сеанс окончен!

Машинально я пошла за ней, не обращая внимания на толпившуюся публику, не слушая, о чем тараторила Люда.

Когда мы вышли, прохладный воздух весенней ночи освежил мое пылающее лицо и я невольно, минуя пошлые огни фонарей, стала смотреть в небо, ища далеких звезд. Я увидела их бледное мерцание в далекой вышине, и они напомнили мне его взгляд — его вечный взгляд.

Глухо шумел город, звонко стучали по мостовой копыта лошадей, с грохотом пронесся трамвай; на мгновенье мелькнули в его окнах чьи-то чужие лица— такие странные, словно не живые... Люда не на шутку рассердилась. — Да что ты очумела, Принцесса Греза?! Увидела принца и растаяла, словно Заколдовал он тебя. А ведь правда — он интересный?

Я что-то резко ответила ей. Так больно поразили меня ее пошлые слова. Неужели она не пережила того же, что и я? Неужели ее душу не всколыхнул его взгляд?

Должно быть, нет — иначе она не стала бы говорить так. А может быть она нарочно скрывает?

Мне стало мучительно быть с нею. К счастью нас догнал какой-то молодой прапорщик — знакомый Люды и она затараторила с ним, оставив меня в покое.

На углу мы распрощались — и я одна вернулась к себе. Когда я вошла в свою комнатку — мне показалось, что я внесла с собой что-то новое, большое. Меня потянуло к моему дневнику, моему единственному другу...

Теперь уже далеко за полночь, но я не чувствую усталости. Я вспоминаю пережитый вечер и его взгляд, который я видела несколько мгновений, но который я не забуду никогда!

Пусть пошлость говорит, что угодно: что это бездушное отражение, актерский фокус, мертвая машина — за один этот его взгляд можно простить экрану всю его пустоту. Его взгляд открыл мне неизмеримые возможности на путях человеческих душ и любви человеческой.

Я не думаю сейчас о нем, о живом и далеком артисте. Я не стану в ряды поклонниц-психопаток, которые в театрах до исступления рукоплещут своим кумирам, бросают им цветы, и посылают записки — и после спектакля ждут с бьющимся сердцем у подъезда театра, чтобы увидеть его. Здесь, перед экраном, не театр, а нечто бесконечно иное, более глубокое и чистое, чем театр. Здесь передо мною чистый образе, душа, говорящая из безмолвия, взгляд —открывающий вечность.

Это целомудрие безмолвия я боготворю, эту живую тень я люблю, этот бездонный взгляд из глубины молчания, прожегший душу мою, я не забуду никогда.

И за это — великая благодарность в сердце моем ему — далекому великому волшебнику — артисту!

Мар К. Его взгляд // Кино-Газета. 1918. № 10. С. 6.

Поделиться

К сожалению, браузер, которым вы пользуйтесь, устарел и не позволяет корректно отображать сайт. Пожалуйста, установите любой из современных браузеров, например:

Google Chrome Firefox Opera