Нашим мастером он стал только на третьем курсе. До этого мы учились у Сергея Иосифовича Юткевича, но печальные обстоятельства времени заставили его уйти из института. Мы были привязаны к нашему мастеру, ценили его высокую культуру и эрудицию, понимали, что в его лицо мы имеем талантливейшего педагога, и, потеряв его, чувствовали себя сиротами. После двух с половиной месяцев неприкаянности я неопределенности мы узнали, что нашим мастером будет Михаил Ильич Ромм.

Помню, как своей быстрой походкой он вошел в нашу аудиторию, бросил на стол папку с «молнией» и прежде, чем начать говорить, внимательно оглядел всех сидящих. Признаюсь, я испытал некоторое разочарование. До этого я видел Михаила Ильича Ромма только на портретах и, может быть, оттого, что знал и любил его картины, представлял его гораздо более величественным. Тут же перед нами стоял человек с тонкими губами и длинной худой шеей и очень внимательно смотрел на нас сквозь толстые стекла очков. Во всем его облике не было значительности и торжественности, которых я ожидал.

Но вот он стал говорить, и все преобразилось. Оказалось, что у него сильный красивый голос, редкой выразительности манера речи и недюжинная воля, которую сразу чувствует аудитория.

Первые слова своей речи он посвятил нашему бывшему мастеру. Он очень верно и хорошо говорил о Юткевиче и об обстоятельствах, которые привели его, Ромма, в эту аудиторию. Его деликатность и доброжелательность, его мужественная прямота и смелость в этом вопросе сразу покорили нас. Это был первый урок этики, который преподал нам Ромм. Потом были другие уроки, и каждый из них был, как праздник. Сложнейшие вопросы искусства в его устах приобретали удивительную ясность. Обо всем он умел говорить просто и весело.

— Кто может быть режиссером? Каждый, кто не доказал обратного! Но быть режиссером и уметь снимать фильм — это не одно и то же. Если взять тридцать человек прямо на улице — вот стоит очередь на троллейбус, взять ее, привести во ВГИК и начать обучать, — то фильмы снимать научатся все, за исключением, может быть, одного-двух человек, просто больных или безнадежных в умственном отношении. Но режиссером станет не каждый из них, может быть, никто. Этому нельзя научить, но этому можно научиться.

И Ромм рассказал, как сам пришел в режиссуру, как пришли в кинематограф многие видные наши режиссеры. Это были увлекательные, блестящие по форме рассказы, которых мы поняли, что настоящий режиссер — это не только талант, не только профессия, но и личность. Быть режиссером значит культивировать в себе личность. Мы все были влюблены в Ромма. Впрочем, нет. Влюблены — это не то слово. Мы были счастливы от того, что встретились с человеком такой значительности и такой красоты.

Когда уходили из аудитории, кто-то из студентов спросил его:

— Михаил Ильич, каким главным качеством должен обладать кинорежиссер?

Михаил Ильич улыбается:

— Когда-то Сергею Михайловичу Эйзенштейну задали аналогичный вопрос: каким качеством должен обладать кинематографический режиссер? Он, не задумываясь, ответил: «Бычьим здоровьем!»

— А вы как считаете?

— Я с ним совершенно согласен.

Все мы весело смеялись, видя в этом ответе лишь шутку. Смеялся и я. То, что я сам не обладаю бычьим здоровьем, казалось мне тогда несущественным. Однако вскоре пришлось узнать, как много истины заключалось в этой шутке.

Я, вероятно, не стал бы режиссером, бы не Михаил Ильич Ромм.

На фронте я был тяжело ранен. Осколки снаряда часто давали о себе знать, но я храбрился, пока однажды прямо со съемки своего дипломного фильма не угодил в госпиталь. Когда же после лечения я вернулся в институт, чтобы продолжить прерванную работу, оказалось, что наши декорации давно сломаны, а на их месте стоят другие; актеры получили приглашения и разъехались на свои съемки; группа давно расформирована, и продолжать работу негде, не с кем и не на что.

— Все кончено! — сказали мне на учебной киностудии. — Поезд давно ушел!
— Что же мне делать?
— Обратитесь в деканат.

В деканате только разводили руками.

А к этой беде прибавилась еще одна. Чтобы содержать семью, я должен был работать — руководить коллективом самодеятельности. Но из-за болезни я потерял и эту работу. Беда не ходит в одиночку — отворяй ворота.

Чтобы расплатиться с долгами, я продал свою шинель и стал искать другую работу. Больше продавать было нечего.

И вдруг — телеграмма из Белгорода-Днестровского. От Михаила Ильича Ромма. Он приглашает меня на картину своим ассистентом. Если я согласен, то должен явиться на «Мосфильм» к заместителю директора съемочной группы Оганесову для оформления документов и получения билета до места съемок. Согласен ли я? Да я чуть не задохнулся от счастья! Работать с Михаилом Ильичом, наблюдать его на съемках, учиться у него, к тому же еще и получать зарплату — это было каким-то чудом. Об этом я мечтать не мог! Не раздумывая ни минуты, я отправился на «Мосфильм». По дороге меня охватили сомнения. А вдруг это чей-то розыгрыш? Приеду к Оганесову, а тот обо мне и слыхом не слыхал. Мне стало жутковато.

Но Оганесов принял меня любезно, быстро оформил документы, и в тот же день я выехал в Белгород-Днестровский, где на территории старинной крепости Аккерман Михаил Ильич снимал эпизоды своего фильма «Адмирал Ушаков».

От администратора, который встретил меня на вокзале и привез на съемочную площадку, я успел узнать, как получилось, что Михаил Ильич решил пригласить меня на работу. В его картине снимался актер Павел Шпрингфельд. Михаил Ильич знал, что он участвовал в съемках моей дипломной короткометражки, и поинтересовался, как идут наши дела, а Шпрингфельд рассказал ему о моих злоключениях. Взять меня на работу было непросто — дирекция «Мосфильма» отказывалась дать дополнительную штатную единицу, но Михаил Ильич настаивал на своем и в конце концов добился разрешения пригласить меня на договор.

Я был бесконечно благодарен Ромму.

— Хорошо, что приехали! — сказал Михаил Ильич, когда я подошел к нему, и тут представил меня операторам. — Это Гриша Чухрай, мой ученик.

Я хотел было поблагодарить его за все, что он для меня сделал, но он перебил меня.

— Как ваше здоровье?
— Спасибо, хорошо. Совсем хорошо.
— Вот и прекрасно, — сказал он строго. — Устраивайтесь и приступайте к работе. Я очень нуждаюсь в вашей помощи.

Последняя фраза ошеломила меня. Я понимал, что это он из деликатности, что ему не хотелось бы выглядеть в данном случае благодетелем ни перед другими, ни перед самим собой, и, выручая меня из беды, он представлял дело так, как будто не я, а он нуждается во мне. Я решил, что разобьюсь, но оправдаю его доверие.

С утра до вечера я носился по съемочной площадке, выполняя многочисленные задания второго режиссера: следил за тем, как одеты участники массовки, помогал размещать солдат на стенах крепости, показывая, как надо изображать ранение или смерть в бою. Я старался быть как можно дальше от глаз Ромма, опасаясь, что мое усердие может быть не так понято. Через несколько дней Михаил Ильич подозвал меня к камере.

— Чем вы там занимаетесь на стенах? — спросил он.
— Выполняю задания второго режиссера.

Ромм серьезно оглядел меня с головы до ног.

— Этак вас загоняют, и вы ничему не научитесь, — сказал он, улыбнувшись. — Постарайтесь быть у камеры. Здесь вам будет полезней, да и работы для вас хватит.

В разгаре сложнейших съемок, на которых он смертельно уставал, а после должен был еще работать над сценарием, он все же находил время думать о том, чтобы его ассистент получил для себя максимум пользы!

Я стал работать у камеры. Дел мне действительно хватало. Пригодился и мой военный опыт. Если для сугубо штатских помощников Михаила Ильича просьба оператора передвинуть шеренгу солдат на три шага вправо представляла труднейшую задачу и, не зная, как с ней справиться, они бросались к строю и буквально руками принимались переставлять каждого солдата, — мне достаточно было нескольких секунд, чтобы при помощи строевых команд произвести любое построение. Работа пошла быстрей и слаженней. Я был счастлив. Ежедневно я мог наблюдать Михаила Ильича в работе. Это была прекрасная школа режиссерского мастерства и режиссерской этики.

Стиль работы Ромма не съемочной площадке разительно отличался от того, что мне довелось наблюдать в других группах. Здесь не слышно было крика, выговоров, нотаций! Со всеми членами группы Ромм был вежлив, доступен и прост... Однако я не помню, чтобы Ромм был с кем-нибудь фамильярен, не помню, чтобы кто-либо позволил себе быть фамильярным с ним. Его простота не была той простотой, про которую в народе говорят, что она хуже воровства. Он был прост, как может быть прост только умный, очень содержательный и очень добрый человек, который знает себе цену и не видит причины не быть самим собой. Он был тем, кем был. Он был Роммом. Его деликатность и простота были проявлением уважения к людям и к самому себе.

Я не помню, чтобы он когда-либо сделал замечание актеру во всеуслышание, через всю площадку, как это делалось, да и теперь нередко делается в иных группах. Подойдет, бывало, к актеру и о чем-то говорит с ним вполголоса, потом возвращается к камере и объявляет съемку. Смотришь, актер заиграл по-другому.

— Работа с актером — процесс интимный. Он требует душевного контакта, — говорил Ромм. — Неверно, что актер на театре общается только со своими партнерами, не менее важно общение со зрительным залом. Спросите у театральных актеров, и они вам скажут, как это важно. В кинематографе зал заменяет один-единственный человек — режиссер. Как же играть, если режиссер груб, не уважает, не любит актера?

И на съемках и после съемок Михаил Ильич активно общался с актерами; делился с ними мыслями, рассказывал им интересные истории. Ромм был на редкость интересным собеседником. Природа щедро наградила его ясным умом, неистощимым юмором, прекрасной памятью. Низкий красивый голос и манера говорить, подчеркивая какое-то одно важное слово, придавала его речи необычайную конкретность и особый, только одному ему присущий колорит. И рассказчиком он был превосходным! Среди актеров есть прекрасные рассказчики — это естественно. Но я не знаю никого, кто бы так рассказывал, как Михаил Ильич Ромм! Он рассказывал занятные истории о своих начальниках, о своих коллегах — режиссерах. Было смешно, иной раз грустно. Но не было в этих историях ни злости, ни зубоскальства, ни пошлости. Так смеяться могут лишь очень добрые и талантливые люди.

Он восторгался темпераментом и самобытностью Пырьева:

— Талант так и прет из него! — говорил он про Ивана Александровича, — энергия просто невиданная! Он не остановится, пока не упадет! И упадет-то не от усталости — он двужильный, а так: лопнет жила, и все!..

Очень похоже изображал Ромм Александра Петровича Довженко, которого считал художником великим. Восторгался его картинами, особенно раннего периода. Говорил о Всеволоде Илларионовиче Пудовкине, о его феноменальной памяти, о своеобразии его натуры. Еще чаще — о Сергее Михайловиче Эйзенштейне. Влияние мощной личности Эйзенштейна испытывал Ромм всю свою жизнь. Но и об Эйзенштейне, как и обо всех других, Михаил Ильич говорил всегда с юмором. Рассказы его были полны ума, наблюдательности, веселья и артистичности. Ромм умел восхищаться людьми.

Прекрасная человеческая скромность великолепно сочеталась в нем с высоким чувством достоинства. А посмеяться он любил и я не знаю другого человека, который так весело умел смеяться над самим собой. В рассказах о себе Ромм часто оказывался в смешном или даже глупом положении, совершал неловкости, говорил невпопад. Но удивительно, от этого Ромм еще больше вырастал в глазах своих слушателей. Он не любил и, пожалуй, стеснялся величия, человечность была его идеалом.

Снимали в ночную смену. Был снят далеко не первый дубль, но Михаил Ильич все еще не был доволен. Сцена не получалась.

— Не то, не то! — говорил Ромм с огорчением. — Слишком серьезно.
— Но мы ведь не мальчики. Всем нам под сорок... — возразил один из актеров.
— В одном из моих фильмов снимался известный театральный актер.

Ему тогда было 82 года, но держался он молодцом. Вообще человек он был интересный, с богатой и очень авантюрной биографией. Однажды он спросил меня о другом актере, который тоже снимался у нас: «Мишенька, а сколько ему лет?» «Шестьдесят один», — ответил я. Актер мечтательно улыбнулся, посмотрел на коллегу и сказал очень искренне: «Счастливый возраст!»... Когда вам будет действительно сорок, вы поймете, что это не так много, а в пятьдесят вы будете уверены, что сорок — счастливейший возраст в жизни человека... да и в шестьдесят будете уверены, что все самое лучшее — впереди.

И Михаил Ильич рассказывает увлекательную историю, как этот актер с каким-то веселым корнетом выдали себя за хозяев и продали богатому американцу дом московского генерал-губернатора.

Все мы с огромным удовольствием слушали этот рассказ, но меня тревожила мысль о том, что пока мы смеемся, уходит драгоценное съемочное время.

Окончив под дружный хохот свой рассказ, Михаил Ильич попросил поправить на актерах грим и приготовиться к съемке.

— Вас, должно быть, удивляет, что я трачу столько времени на рассказы?
— Да, — признался я.
— В создавшейся ситуации это очень полезно, даже необходимо и для актеров, и для меня. Люди устали от многократного повторения и начинают терять свежесть ощущены ситуации. Свои слова они произносят механически и перестают воспринимать то, что говорят их партнеры. Я тоже теряю остроту восприятия. Сколько ни повторяй — дальше будет все хуже. Но если отвлечься от сцены, поговорить о чем-нибудь другом, еще лучше — посмеяться, то острота восприятия быстро восстановится. Кажется, что это потеря времени, а в действительности только выигрыш. Если бы я объявил перерыв, актеры бы разбрелись, стали бы отдыхать и совсем потеряли бы форму. А так они здесь отдохнули. Да и я могу продолжать работу.

Ромм вовсе не обязан был объяснять ассистенту мотивы своих поступков. А вот он захотел это сделать и объяснил. И я на всю жизнь запомнил этот урок.

Запомнил я и другие человеческие уроки Ромма.

В те времена тонирование сцен не практиковалось. Считалось, что тонированием нельзя добиться от актера той трепетности, которая возникает в его речи непосредственно на съемке, да и технических возможностей для тонирования тогда не было. Все сцены снимались синхронно, и проблема тишины в павильоне стояла очень остро. Один посторонний звук, едва заметный шумок могли испортить целую смену. Известны случаи, когда на этой почве возникали крупные конфликты.

Один из таких конфликтов произошел на съемках у Ивана Александровича Пырьева. Иван Александрович добивался какого-то очень важного для фильма эффекта и, наконец, добившись, объявил съемку, но посреди сцены послышался какой-то странный звук, похожий на хрюканье. Пырьев